Костик польщёно терпел до сортира и только там позволил излиться своим чувствам. Его так подбрасывало от хохота, что сонная стайка девчушек-восьмиклассниц не решилась войти в дамское отделение, с перепугу постеснялись, малолетки…

И была ночь, и был день, и настали сумерки.

Линейка.

Обязательная ежевечерняя подкормка комаров.

То тут то там слышны специфические хлопки — удары наносятся наотмашь, не жалея сил: до красных пятен и гематом. Массовый мазохизм какой-то.

Я тоже усердно рукоприкладствую, но мелкие твари всё равно умудряются — сверхзвуковая колхозная порода — осчастливить руки и шею быстро распухающими укусами. Н-да, городские насекомые проще и умирают не как монстры в американских ужастиках, а с первого раза.

Кажется, эта пытка никогда не закончится: комары свирепствуют, Арина Ивановна (за глаза Пупсик) с обидой, плавно переходящей в личную, вещает о том, что норма опять не выполнена, что бригадиры недовольны (кто-то на поле устроил костёр из восьми ящиков), что она в который раз повторяет, что нельзя воровать арбузы с колхозной бахчи, потому что… бу-бу-бу, тра-ля-ля, тра-ля-ля… нельзя, и всё тут!

Когда же эта дура заткнётся-то, а? — и можно будет заныкаться за «зелёным домиком», и покурить. Нормально, по-человечески, покурить. И, главное, не слышать ЕЁ БРЕД.

ТИШИНА.

Тишина?!

Пауза?

Я уже чувствую, как дым через бронхи попадает в лёгкие и оседает вредностями на пористых тканях. И это классно, и это офигительно. Только бы не слышать БРЕД…

Пауза. Стукач вглядывается в строй:

— И теперь главное: кто-то… какой-то… невоспитанный… подонок… кто-то, извиняюсь за выражение, под первым балконом во втором корпусе… со стороны поля… извиняюсь за выражение, нагадил!

— Не добежал до туалета, — демонстрирует тонкий сарказм Пупсик. Ха-ха.

— Вот-вот. Это же, это же… у меня нет слов. Впервые в моей практике! Кто сделал — хотя бы уберите!

Но в толпе школьников, угрюмо моргающей злыми, воспалёнными от недосыпа глазами, тоже есть юмористы. Одинокий глас народа:

— А может, это собачка?

Дружный смех.

Но Стукач не ведётся:

— Собачка?! Нагадила и газеткой прикрыла?!

И эти люди запрещают мне ковыряться в носу?!

* * *

Юра колдует у костра над изрядно почерневшей кастрюлей: выковыривает из носу засохшие козявки и готовит походную кашу. Состав не разглашается, но банка тушёнки и три «галины бланки» в фирменном рецепте точно присутствуют. Об остальных компонентах даже боюсь спрашивать.

Мы сушим слюнки сигаретным дымом и маемся в ожидании. В предвкушении. А пока отправляем нашего дуремарчика Слона наловить лягушек. Слон мастер в этом деле, и не сыскать ему равных: хавку и в морге наковыряет — хавка это святое, остальное есть тлен и преходящее…

Зажариваем на открытом огне выпотрошенных земноводных и, плотоядно урча, поедаем.

Наконец-то и каша поспела.

И опять облом. Обломец. Обломчик. А именно: горячо очень. Ждём пока остынет. Подсушиваем.

Первым не выдерживаю я:

— А-а-а, хрен с ним! — зачёрпываю ложкой варево, долго дую, половину, конечно, выдуваю, но остальное… — Юра, уважил старика, побаловал. Я пальчики облизал. До костей.

Остальные поддакивают — кивают и жуют. Жуют и кивают. Юра в том числе.

* * *

— Слышь, Шакил, жевать хочется, — Димка явно на что-то намекает, но я никак не вдуплю на что. Он чертовски тонко подметил: жевать действительно хочется. Аж челюсти сводит.

Понимающе дёргаю плечами и кривлю губы: мол, сочувствую, сам такой, но ничем…

— А у меня килька есть.