Понимающе дёргаю плечами и кривлю губы: мол, сочувствую, сам такой, но ничем…

— А у меня килька есть.

— Чего? — какая-то у меня сегодня соображалка несмазанная. На солнышке, небось, перегрелась. Потому и подтормаживает.

— В томатном соусе. И хлеб.

Дипломатично молчу, дабы срывающимся голосом и брызжущей слюной не выказать вожделения.

— Может, давай, а? — неуверенно предлагает Димка.

Слово сказано, слово — не воробей. Срываюсь с кровати отпущенной на волю пулей. Инстинкт охотника-добытчика туберкулёзным кашлем в долю секунды выветривает пыль цивилизации, пресловутый культурный слой. Всё-всё выдувает, от первой шишки, набитой первой поднятой палкой, и до «форточек» включительно, из речевых способностей оставляя только:

— Где?!

Дима непроизвольно отшатывается:

— В сумке. Ты не переживай. Щас я.

Он извлекает из огромного дерматинового баула заветную консервную банку. Банка возлагается на пол, как на самую надёжную опору. Я беру нож и первым же ударом, сдуру, протыкаю жестянку насквозь. Виновато матерюсь и скоренько произвожу кесарево сечение, чтобы в собственном соку и кетчупе явить на свет пару десятков близнецов. Сейчас мы этих младенчиков и заточим. Умильно плямкая, удовлетворённо отрыгивая.

Моё пророчество сбывается точь-в-точь. Мы сидим, облизывая губы, смотрим друг на друга и…

— Хорошо, но мало, — похоже, Дима повадился читать мои мысли.

— Н-да, — я пристально разглядываю Димку, и во мне просыпается надежда.

— А у меня ещё паштет есть. Гусиный.

Замечая мой неподдельный восторг и непроизвольное, как эрекция, обожание, он ухмыляется ямочками на щеках:

— Я не волшебник, я только учусь.

Я киваю, а глаза сами по себе прочёсывают палату в поисках случайно не замеченного холодильника. Или, на худой конец, скатерти-самобранки.

Ничего. Даже носовые платки-универсалы отсутствуют.

Ну, вы же знаете, посредством обычного носового платка можно производить невероятное число повседневных операций, как-то: высмаркиваться, выковыривать из глаза соринку, стирать пыль с кроссовок и мебели, обезжиривать губы после еды, обезвоживать руки после умывания… — причём все операции рекомендуется выполнять последовательно одним и тем же носовым платком…

На полу уже установлена ба-а-альшая ба-а-анка паштета.

Сидим, хаваем. Слой паштета в три толщины кусочка хлеба. Я доволен.

Стук в двери прерывает пиршество на самом интересном месте: сытость уже наступила, а жадность ещё не прошла.

Господи, спасибо тебе за то, что ты выделил нам от своих щедрот единственную палату на этаже, которая закрывается изнутри на замок. Спасибо. Хоть тебя и нет…

Рефлекторно ныкаю под кровать недоеденную наполовину банку. Открываю дверь.

Кабан и Слон. Улыб-чи-вы-е. При настроении, в общем. А если у них настроение хорошее, значит что? Правильно: значит, жрать не хотят!

— Шо вы тут?.. — Слон смотрит на жующего Димку, на мой бутерброд (паштет с хлебом), и улыбка теряется где-то в щелях между зубами.

— Хаваем, — честно отвечает Димка.

— Проститутки политические! Без нас?! — Кабан ещё лыбится, но уже как-то нецелеустремлённо.

— Без вас, — сочувственно развожу руками и вгрызаюсь в паштет.

— А ещё осталось? — у Слона есть дурацкая привычка задавать плохие вопросы. Некрасивые. А на некрасивые вопросы — как аукнется, так и откликнется! — предполагаются некрасивые ответы:

— Не-а, последнее… Вот и банка валяется, — показываю на пустую ёмкость из-под кильки.