Шевкету, видимо, хотелось рассказать отцу все, без утайки, но вдруг он умолк в смущении, словно не находя нужных слов. Его пальцы, сжимавшие отцовскую руку, безвольно разнились.

— Не сокрушайся, сынок, — поспешил успокоить его Али Риза-бей. — В жизни всякое случается…

Больше они к этому разговору не возвращались. Сначала Шевкет расспрашивал о матери, сестрах, особенно об Айше. Потом заговорил путано, сбивчиво о тех чувствах, которые он питает к отцу. Мальчик давно, видимо, хотел открыть душу, да не решался.

— Ты возлагал на меня, отец, самые большие надежды… Но я не оправдал их… Причинил тебе огромное горе… Бедный отец… Я так хотел помочь тебе на старости лет. И ничего не получилось. Раз поскользнувшись, я уже не удержался на ногах… Мне, конечно, не следовало жениться. Если человек не имеет прочного положения, ему нечего думать о браке… Как больно сознавать свое бессилие! Это ужасно, когда перед тобой пропасть и все рушится вокруг, а ты ничего не можешь сделать… Будто в кошмарном сне: тебя душат, но ты лежишь недвижим, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой… Поверь, отец, такую беспомощность я чувствовал последнее время. Может, людям со стороны казалось, что я ослеп, но я все видел, все понимал… Ты даже не представляешь, что творилось со мной, как проклинал я себя…

— Представляю, Шевкет… Очень хорошо… — перебил сына Али Риза-бей, нежно погладив его руку. — Я никогда не сомневался в твоей порядочности.

Было уже поздно, и Али Риза-бей встал. Он простился с сыном, обещав навестить его на следующий день.

На улице стемнело. В такие часы даже счастливые люди ощущают непонятную грусть. Али Риза-бей брел одни по темным улицам и думал о сыне, о бедном Шевкете, оставшемся там, в тюрьме. Ведь он был плоть от плоти его. Но как ни тревожны были эти мысли, отец не испытывал горечи — беспросветная тоска, которая терзала его сердце в последние месяцы, сменилась отрадным успокоением.

Во время свидания Шевкет то и дело позевывал, ему хотелось спать, и Али Риза-бей представил, как после его ухода сын сразу завалится на койку и заснет крепким сном. На лице отца блуждала нежная, чуть заметная улыбка сострадания.

«Ничего, — рассуждал он сам с собой, — теперь мальчик хоть отоспится… Никто ему не будет трепать нервы, требовать денег, тащить куда-то развлекаться…»

XXVI

Суд заседал недолго. Шевкету дали полтора года тюрьмы. Еще один листок оторвался от дерева, и безжалостный ветер унес его…

— Да стоит ли так сокрушаться: полтора года небольшой срок. Пролетит, и оглянуться не успеешь, — успокаивала Хайрие-ханым своего мужа, увидев тоску в его глазах.

Али Риза-бей делал вид, что соглашается с женой. Однако на душе было тревожно. Полтора года и вправду срок небольшой — пролетит незаметно. Но вот беда, позорное пятно не легко смыть. После тюрьмы Шевкету не просто будет вновь выпрямиться во весь рост. Человеку с запятнанной репутацией трудно найти себе место в жизни. От кого ему ждать помощи или сочувствия? Будет прозябать свой век, как убогий инвалид… Все это Али Риза-бей прекрасно понимал, огорчался, тосковал, но все же пробовал себя утешить: «Ничего не поделаешь. Несчастье с любым может приключиться. Главное, чтобы Шевкет был здоров. Больше ничего не нужно…»

Али Риза-бей вычистил и отутюжил свой лучший костюм, начистил ботинки и спрятал все в гардероб. Это был его праздничный наряд. Он надевал его теперь только в дни свиданий с сыном. Он видел, что в тюрьме к Шевкету относятся с уважением, по крайней мере, не так, как ко всем остальным. И чтобы поддержать это уважение, он не хотел приходить в тюрьму оборванцем.

После ареста Шевкета всю семью, — ни мало ни много, шесть ртов, — нужно было прокормить на пенсию отставного чиновника: тридцать три лиры и пятьдесят курушей в месяц.