Харин смотрит, как заходится пламенем дерево и как опадающие лепестки цветов сгорают на лету вместе с телом шамана, который перестаёт визжать и захлёбывается в предсмертной агонии, хотя и не должен испытывать боль. Он ведь уже умер – почему до сих пор дёргается, словно ему больно?..

Харин стискивает руки в кулаки, ногти впиваются в ладони до крови. Она чувствует поднимающуюся со дна желудка кислоту, та отравляет всё тело и сжигает все органы. Она давно не испытывала такой ярости. Воспоминания о семье давно не бередили ей раны. Ей давно не было так больно.

– Убью, – цедит Харин. – Убью. Убью.

Бёнчхоль мёртв уже несколько столетий. Сейчас Харин не знает, на кого направлен её гнев, но хочет исполнить своё желание сию же секунду. Она переводит взгляд на Хэги – тот напрягается. Потом на Сэги – тот морщится и отступает.

– Убью, – повторяет Харин. В горле клокочет слюна, она готова вгрызться в шею любому, кто сейчас двинется с места.

Хэги и Сэги, переглянувшись, бегут со двора, прочь от Харин. Она не видит себя со стороны, не замечает, как вспыхивают за спиной четыре лисьих хвоста, как загораются тем же огнём, что сжигает мандариновое дерево и тело шамана Лю, её глаза. Позабытая ярость, которую Харин прятала даже от самой себя долгие-долгие годы, прорывается наружу.

И велит ей утолить жажду крови любым доступным способом.

Она рычит, все чувства обостряются, и звериное чутьё подсказывает ей, что носитель лисьей бусины, тот, кто может насытить её, где-то рядом. Харин бежит со двора, перемахивает через ограду и спрыгивает на асфальт, ломая каблуки туфель. Она не замечает боли в ногах, как не замечает машины, резко тормозящей перед нею.

В обезумевшую кумихо врезается радиатор белого джипа с тремя самыми неожиданными пассажирами в его салоне.

– Харин! – вопит Хан Союль.

– Харин! – кричит Кван Тэун и выпрыгивает из автомобиля первым. Он падает на колени перед лисицей, подхватывает её на руки. – Ты ранена? Мы тебя задавили? Что?

Она открывает глаза – всё темнеет и бледнеет, фигура Кван Тэуна размывается в красном пятне гнева, – стискивает локти детектива, впиваясь когтями ему в кожу. Он шипит и морщится, но не отдёргивает рук.

– Х-харин? – запинается он.

Харин дёргает его к себе и, приподнявшись, вгрызается отросшими клыками ему в шею.

Запись от 1723 года

Жёлтое море из цветов рапса почти всё залито кровью. Харин сидит на островке сохранивших чистоту цветов – справа от неё течёт кровавая река, слева лежит тело без головы. Это Ган, старик трактирщик, который всегда отдавал Харин самые большие порции рыбного супа из морского окуня, которого ловил в бухте его сын. Голова Гана греется левым ухом на солнце – в двух шагах от тела. Запавшие глаза побелели, на лице навсегда застыла маска ужаса. Харин не может смотреть на него и отворачивается.

С другой стороны от неё в текущей к морю реке крови лежит на животе ещё тело поверх другого. Это мальчики, два брата, чьих родителей забрала в прошлом году болезнь. Старший закрывал младшего, но чья-то злая рука проткнула обоих – Харин, даже сидя на коленях, видит зияющую дыру между лопаток старшего мальчика размером с кулак.

– Хэги, – выдыхает Харин, борясь с приступом тошноты. – Сэги.

Они мертвы, как и безголовый старик Ган.

Харин отводит взгляд от мальчиков, поднимает глаза выше. Туда, где на возвышенности горит мандариновое дерево и лепестки его цветов срываются с чернеющих ветвей и, не достигнув земли, превращаются в пепел. Из-за палящего в зените солнца языков пламени почти не видно, только в воздухе чувствуется запах гари.

За деревом горит вся деревня. Харин моргает – от пепла, летящего в лицо, слезятся глаза – и с трудом поднимается с колен.