|
Затем бесконечность распахнулась предо мной; скользнув бестелесным призраком в ее объятия, я очутился там, где не было ничего, ни тьмы, ни света, ни тепла, ни холода, даже самого времени. Как всегда, я знал и помнил, что пребывание в этом Нигде и Ничто не занимает ни мгновения, и, как всегда, это мгновение длилось и длилось, растянутое субъективным чувством полета в бездонную пропасть. Я был как падающая звезда, что мчится к незримой планете, не ведая, что встретится в конце пути: бесплодные, сожженные светилом скалы, зеленый лес, океан из метана или воды, жерло вулкана либо огненная смерть в непроницаемой атмосфере. Эта звезда падала, падала, падала вниз, стиснутая объятиями псионного поля, пока не соприкоснулась с десятками гибнущих разумов.
Знакомый феномен! Там, в конце моей дороги, разыгралась битва, и я мог выбирать любое из мертвых, пробитых копьями тел. Их оказалось двадцать или тридцать (видимо, масштабы схватки были невелики), и все тела как на подбор – сильные, мускулистые, молодые. Тела тренированных воинов, про которых у ливийцев говорили: враг перед ними – что песок перед смерчем. Смерч… Гибли… Кем я буду на этот раз? Выбрав могучего воина, пораженного в спину копьем, я скользнул в его угасший мозг и запустил модуль КФОР. 19 Где-то рядом плескалась вода, шумел под ветром тростник и бормотали, гудели человеческие голоса. Я лежал на твердом и теплом – видимо, на досках, нагретых солнцем, которые слегка приподымались и опускались подо мной. Палуба корабля, несомненно, но корабль не в плаванье, а причален к берегу. Не слышно ни хлопков паруса, ни скрипа уключин, ни барабанной дроби, задающей темп, да и качка на ходу была бы поосновательней… Бубнящих голосов немного – значит, рядом нет ни города, ни оживленной пристани; опять же шелест тростников и, кажется, кряканье уток… Безлюдное место в Дельте, в одном из нильских рукавов или у берега озера, если сейчас Половодье. В сезон Половодья Нил разливается широко и буйно, затапливая Дельту; ее поля под водой, ее города и деревни – на холмах, ставших островами, и воды в эти месяцы – фаофи, атис, хойяк и тиби* – больше, чем земли. КФОР трудился над моими ранами – смертельной, под левую лопатку, где наконечник копья достал сердце, и многочисленными ссадинами и порезами на бедрах, плечах и груди. К плеску и шелесту добавились звон и лязг металла и знакомое вжик-вжик – видно, точили оружие после боя. Голоса сделались громче, отчетливей, но слов я еще не понимал. Так всегда бывает, пока функции мозга не восстановятся полностью: осмысливаешь простые звуки, но не различаешь речь. Включилось обоняние, и я уловил ароматы дерева, воды и трав, дым, будто рядом жгли костер, а еще запахи крови и пропотевших кожаных панцирей. Сердце перестало трепетать и забилось в мощном ровном ритме, мышцы напряглись, потом расслабились, и я едва сдержался, чтобы не выдохнуть сильно и резко. Голоса звучали где-то поблизости – кажется, двое человек находились в нескольких шагах от меня, а подальше были еще люди, но их речь сливалась в неразборчивый шум. Слова постепенно стали проникать в мое сознание. Те, что стояли ближе, говорили на ливийско-египетском диалекте, характерном для этой эпохи, и, очевидно, спорили. Еще не осознав всех произнесенных звуков, не выстроив их в связные фразы, я уже понял сущность спора – предметом его был мой труп. Бренные остатки воина Пемалхима, если я правильно расслышал прозвание, которое теперь принадлежало мне. Центр речи включился на полную мощность, и сразу будто пелену прорвало – слова сложились в понятную речь. «Бросить в воду, пусть его жрут крокодилы!» – требовал один голос. «Нет, – возражал другой. |
