— Как твое здоровье? — спросила Козетта, внимательно к нему приглядываясь.

— Прекрасно, — буркнул Тезкин.

— У тебя ведь что-то серьезное было?

— Ерунда.

Он твердо решил, что не станет посвящать бывшую подружку в подробности своей жизни. Но денек был такой чудный, Саня мало-помалу разошелся, расчувствовался и рассказал ей все, начиная с того момента, как Голдовский, будь он неладен, притащил его в проклятый дом. и кончая своим желанием завербоваться в Сибирь.

Катя слушала его участливо, словно и не было никакой тени в их отношениях и не связывала их какая-то недоговоренность, и. когда Тезкин замолк, задумчиво произнесла:

— От себя-то ты все равно никуда не уедешь.

— Ну и черт с ним! — сказал он зло. — Мне теперь плевать, что со мной будет. Я, верно, как был пустым и никчемным человеком, так им и остался, раз даже стыдно от меня иметь детей. Ничего хорошего я для себя не предвижу, и никакой пользы в том, что живу, ни мне, ни окружающим нет. Одни пустые хлопоты.

— Санечка, — возразила Козетта по-прежнему мягко, но довольно решительно, — все это ребячество. Когда вы с Левой сидели в баре, вам было по семнадцать лет, и вы изображали на ваших пухлых личиках разочарование и усталость — это было страшно мило. Но теперь, если хочешь, Голдовский вызывает у меня куда больше уважения.

— Еще бы!

— Все его нынешние рассуждения от излишнего честолюбия. Это пройдет, и его тяга к тебе тому порукой, а вот тебе надо заняться делом.

— Каким еще делом. Катя? Что ты придумала? Ей-Богу, лучше б я сдох, — добавил он с горечью.

Козетта вздрогнула, немного побледнела, но упрямо продолжила свое:

— Лучше всего будет, если ты пойдешь учиться.

— Ну уж нет! — вскинулся он. — В школе меня все в институт отправить хотели, потом родители. Я, слава Богу, не честолюбив, вполне доволен нынешней работой, и большего мне не надо. А если это кого-то не устраивает, то пусть ищут чистеньких и удачливых.

Он был теперь по-настоящему задет и хотел сказать ей, что она сама именно так и сделала, нашла себе выгодного мужа, продалась и потому теперь защищает Голдовского. Но что-то мешало Тезкину прямо или косвенно обвинить ее в предательстве или измене.

Он не мог понять, та или не та Козетта была перед ним. Она стала замужней дамой, чужой женой, и это возводило между ними непреодолимую преграду, раз и навсегда перечеркивая все бывшее прежде. Он не мог найти в себе силы ни год назад, узнав об этом от Голдовского, ни теперь спросить ее, почему так вышло. Он не смел задать этого вопроса, точно чувствуя, что за ним скрывается какая-то тайна, но с ужасом и странным-торжеством в душе вдруг понял, что отказаться от нее и теперь не сможет. Все равно их связывало нечто более глубокое, хоть и был он в ее глазах беспутным мальчишкой, еще нелепей, чем в тот роковой, разъединивший их навсегда вечер.

— А подите вы все к черту с вашими нравоучениями! — вскричал Тезкин, но не оттого, что Козетта его чем-то обидела, а оттого, что — понимал он — она сейчас уйдет, и одному Богу ведомо, когда и в какой городок она снова отправится на экскурсию. И, словно почувствовав это, Козетта проговорила:

— Ты, если куда соберешься еще, зови меня.

Она сказала это тихо и кротко, как в былые времена, и в смятенной Саниной душе снова поднялась нежность, казалось, навсегда покинувшая его в тот день, когда Маша легла в больницу. Но оказалось, что нежность — слишком неистребимая штука, такая же неистребимая, как и ее вечная спутница — тоска.

И, вернувшись в Москву, Тезкин, несчастный и счастливый Тезкин, провожая глазами уходившую от него Катерину, вдруг понял, что никуда он теперь не уедет, потому что живет в этом городе женщина с чужим колечком на руке.