— Пошли отсюда! — отрезала Маша, вставая, и Тезкину сделалось немного жаль: он бы с удовольствием посидел с этой старушкой, чем-то напоминавшей ему почаевских странниц, потолковал бы с нею о старине и порасспрашивал о людях, чьи фотографии висели на стенах. Но Машина уже стояла в тесной прихожей, надевая плащ. На столике перед зеркалом лежал ключ.

На улице накрапывал дождик, с водохранилища тянуло сыростью, на той стороне виднелся тонкий силуэт Речного вокзала, и они пошли по набережной.

— Нехорошо как-то, Маш, получилось, — сказал Саня. — Да и бабулечку такую грех обижать.

— Да, — отозвалась она, — мы теперь с тобой бездомные. Как Адама с Евой, из рая изгнали. А за бабушку ты не тревожься, ее ничем обидеть нельзя.

— Зачем ты ключ ей отдала?

— Ты этого не поймешь.

— Стыдно стало?

— Да нет, просто все надоело.

Ничего больше она не прибавила, и Тезкин подумал, что теперь, когда им негде будет встречаться, роман их быстро сойдет на нет и они без сожаления расстанутся.

Прошло почти две недели, она не звонила, но все это время что-то мучило его и мешало выкинуть эту историю из головы. Ему снились непонятные, тягостные сны, от которых страшно было просыпаться и страшно засыпать. В свободные от работы дни он уезжал в Купавну и, сидя на террасе, в одиночестве поглощал «Алазанскую долину» или «Старый замок», бессменно наличествующие на полках военного магазина возле станции, но забвение не наступало. А потом она позвонила, и было в ее голосе, не капризном и манерном, как обычно, что-то такое, что заставило его, бросив все, примчаться на место встречи.

Она была сдержанна, плохо выглядела, нарочито не отвечала на его вопросы, а он, чувствуя, что дело здесь не в ее характере, а в чем-то более важном, терпеливо ждал, бродил с нею по Воробьевым горам вдоль желтых заборов, пока наконец, как-то странно усмехнувшись, она не сказала:

— Я беременна.

— Это точно? — выдохнул он, не смея поверить.

— Точно, точно, — ответила она раздраженно, в полной мере ощутив, что беременность — вещь не самая приятная в своих проявлениях. — Что, испугался?

— Нет, наоборот.

— Наоборот — это как?

— Я рад, что у нас будет ребенок.

— Бу-удет? — Голос у нее дрогнул: — И как ты себе все это мыслишь?

— Мы поженимся.

— Санечка, — вздохнула она, — это все так сложно. Твои родители, мои родители.

— Да какое это имеет значение? — вскричал он. — Что, я тебя не прокормлю, что ли?

— Нет, ты точно андеграунд и никогда меня не поймешь.

Но Тезкин уже ничего не слышал — известие это его ошеломило. Весь мир вокруг него переменился, стали мелочными и незначащими вещи, еще вчера занимавшие его ум. Он вдруг ощутил, что отныне его жизнь обретет тот смысл, которого ей недоставало прежде. Исполнится его предназначение и оправдается так мучившее его извлечение из тьмы. Впервые после того, как они ходили с Козеттой в храм, ему снова захотелось помолиться Богу в теплой и бессознательной благодарности за то, что мир так устроен, и женщина может родить ребенка, а мужчина стать его отцом. Тогда схлынут вся тоска и разочарование и истинной жизнью окажется возникшее из небытия существо. И, Бог даст, судьба его окажется куда более счастливой, чем судьба его молодых и беспутных родителей. Все то. что чувствовал Саня, что бродило и не находило выхода в нем самом, осуществится в этом человеке, уже живущем таинственной жизнью во чреве своей легкомысленной матери.

Но одновременно с этим в тезкинское чуткое сердце вдруг закралась тревога.