Все побледнело, потеряло яркость и остроту.

Юношеская любовь. Юношеские мечты.

Горе тоже притупилось, как и чувство вицы, которое так часто шло рядом с ним.

Он не любил Аду. Ко времени женитьбы уже успел убедить себя, что романтическая любовь – выдумка поэтов и драматургов, а вовсе не живое чувство. И сейчас задавал себе вопрос, не потому ли утратил веру, что, став взрослым, так и не сумел встретить ту, которая встряхнула бы и зажгла.

И все же он очень хорошо относился к жене, а потому ее внезапная смерть нанесла страшный удар и на долгое время лишила жизненных ориентиров.

Он отчаянно злился. Сначала на нее, а потом, когда начал понимать логику и суть событий, перенес острое недовольство на себя. Однако года через два стерлось даже болезненное и мучительное ощущение вины.

Сейчас он говорил себе, что чувство к Батшебе Уингейт тоже побледнеет, поблекнет, сотрется. Время, проведенное рядом со сказочной сиреной, – всего лишь мечта, мимолетное видение. Несколько странных, волнующих, ни на что не похожих дней. Короткий роман, как сказала она. Своевольная фантазия. Похождение.

Во имя ее блага он должен воспринимать случившееся именно таким образом.

А потому, рассказывая о юношеских увлечениях, Бенедикт Карсингтон очень старался выглядеть бодрым, а говорить забавно и слегка насмешливо. Затем перешел к перечислению многочисленных и куда более захватывающих романтических катастроф Алистэра и описанию безумных эскапад Руперта. Разительный контраст представляло поведение Джеффри. Спокойный и рассудительный, он еще мальчиком принял твердое решение жениться на кузине, а когда пришло время, должным образом его исполнил. Окружающим не пришлось ни удивляться, ни волноваться.

Бенедикт рассуждал о нынешнем поведении Дариуса и о его туманном будущем, когда в камине неожиданно громко щелкнуло и рассыпалось веером искр полено. Звук и яркая вспышка вернули к действительности, и Ратборн спросил себя, не слишком ли он разговорился.

– Ты очень хорошо слушаешь, – начал было он, но замолчал и взглянул на Батшебу. Она поставила локоть на ручку кресла и положила голову на руку. Глаза оказались закрытыми, а дыхание стало спокойным и равномерным.

Ратборн грустно улыбнулся. Он, разумеется, собирался уложить ее в постель, но несколько иначе.

Встал и подошел к спящей красавице. Бережно поднял. Донес до кровати и так же бережно опустил. Снял туфли и заботливо накрыл одеялом. Она даже не шевельнулась.

Бедняжка смертельно устала, подумал он. Устала смотреть, ждать и волноваться; переживать за все и за всех, включая и его самого. За него особенно.

Он наклонился и нежно прикоснулся губами к ее лбу.

– Не беспокойся за меня, милая, – тихо прошептал он. – Непременно справлюсь. Все будет хорошо.

Ее разбудила тишина: дождь наконец перестал выбивать свою однообразную дробь. А может быть, разбудил свет. Но не свет дня, а призрачное серебряное сияние. Небо прояснилось, и она оказалась в лунном озере.

Батшеба вытянула руку. Впрочем, можно было и не проверять: и без того ясно, что его рядом нет. Нет тепла. Она вздрогнула, хотя и не от холода. Такое отчаянное одиночество не наваливалось с тех самых безысходных месяцев – первых после смерти Джека.

– Черт возьми, Джек, – прошептала она, – ты бы лучше не насмехался. Неужели моя глупость способна развеселить? Второй раз совершаю одну и ту же ошибку…

В соседней комнате раздался какой-то звук. Батшеба села в постели.

Послышались осторожные шаги.

– Кто там? – спросила она.

– Толпа пьяных солдат, – пророкотал знакомый голос. – Воры и бандиты. Вампиры и гоблины.

В проеме двери показалась высокая темная фигура.

– А может быть, всего-навсего я – топаю, как слон, а воображаю, что ступаю легко и неслышно.