– С высшей из всех возможных позиций в обществе ты опустился на самое дно; из авторитетного, уважаемого представителя аристократии превратился во всеобщее посмешище.

Таково было начало речи, а оно оказалось самой сдержанной, самой мягкой ее частью.

Окно распахнулось. Выглянула темная головка, увенчанная белым ночным чепчиком.

– Батшеба, – прошептал Бенедикт.

Она приложила указательный пальчик к губам. Потом убрала его и показала в комнату.

Опасалась разбудить Оливию. Он тоже этого боялся.

– Я только хотел сказать… – тихо произнес он.

Она покачала головой и подняла пальчик, показывая, что необходимо подождать.

Он ждал.

Медленно ползли минуты.

Он смотрел на окно и едва не вздрогнул от неожиданности, когда рядом, слева, мелькнуло что-то белое. Батшеба торопливо подошла, схватила его за руку и увлекла подальше от дома, в один из нескольких регулярных садов.

Ратборн страстно ее обнял и принялся целовать жадно и отчаянно. Она отвечала так же пылко, но вскоре отстранилась.

– Я пришла вовсе не для этого, – прошептала она. – Просто хотела проститься. На сей раз это будет самое настоящее прощание. Очень хотелось бы, чтобы все сложилось иначе. Мечты о счастье бессмертны. Но ты это и так знаешь. Всегда видел меня насквозь.

– Знал и знаю, – подтвердил Ратборн. – Не сомневаюсь, что на самом деле стою куда дороже двадцати фунтов.

– О, милый, гораздо дороже! – Она дотронулась до его щеки. Движение уже стало привычным, – Я не спала. Пыталась написать тебе письмо. Нестерпимо больно уехать и не рассказать правду. Знаю, что это плохо и самонадеянно, но почему-то не возникало сомнений: ты тоже любишь меня. Невозможно уехать в холодном молчании или хоть немного обидеть тебя.

– Немного обидеть, – повторил Бенедикт. – Звучит почти также, как нож гильотины, который немного казнит. Меня ожидает проклятие, а нас обоих – мучительная разлука. Все вокруг ужасно, отвратительно. Ненавижу благородство и самопожертвование. Весь запас и того, и другого я исчерпал сегодня, когда терпеливо выслушивал унизительные монологи отца и ни единого раза не поддался искушению придушить самонадеянного зануду.

– Неужели было настолько плохо? – Батшеба убрала руку от щеки, но зато сама прижалась щекой к его груди. Это прикосновение оказалось еще приятнее – оно дарило тепло и нежность. Можно было обнять ее и гладить по волосам. – Я так и думала: в моем присутствии граф был вынужден сдерживаться.

– Он заявил, что хотя остальные его сыновья время от времени давали поводы для сплетен, однако ни один из них не оказывался в смешном или жалком положении.

– О нет!

– Мое поведение опустилось до поведения короля и его братьев, – продолжал Бенедикт. – Тебе ведь известно, что ниже падать просто некуда. Эти люди до предела распущены, безмерно расточительны, да и попросту глупы. Подданные относятся к ним в лучшем случае терпимо. Однако большинство ненавидит и презирает.

Вся страна знала, что любовница одного из королевских герцогов торговала военными должностями и званиями. Другой брат короля мог похвастаться целым выводком: в союзе с любовницей-актрисой он родил ни много ни мало десять детей. Причем высокородный папочка не имел возможности поддерживать семейство и предоставил своей пассии выбор: или продолжать сценическую карьеру, или голодать вместе с многочисленными отпрысками. Третий королевский герцог служил в армии и завоевал репутацию самого ненавистного офицера. Четвертый же отличался крайней реакционностью. Однако деяния членов королевского семейства выглядели пустяками по сравнению с жизненной мелодрамой самого короля Георга IV.