– Отец считает, что спасти меня может только король, – с грустной улыбкой поведал Бенедикг. – Если он совершит очередную эскападу, то, возможно, отвлечет на себя часть предназначенного мне внимания. Хотя, конечно, этого может оказаться недостаточно для полного устранения вреда. Так что, как видишь, одним лишь поступком и всего за несколько дней я сумел разрушить все, что сделал больше чем за десятилетие.

Батшеба подняла голову и заглянула в темные глаза.

– Неправда. Никто из тех, кто тебя знает, не утратит уважения из-за такой малости, как увлечение женщиной, пусть даже и пользующейся дурной славой. Граф ошибается. Присутствуй я при вашей беседе, непременно сказала бы ему об этом. К сожалению, он очень недооценивает и тебя, и окружающих. Лишь самые ограниченные и недалекие из людей позволят столь незначительному эпизоду испортить мнение о тебе. Конечно, в мире можно найти немало подобных злопыхателей, но стоит ли обращать на них внимание?

Разговор с отцом произвел на Бенедикта тяжкое впечатление. И лишь сейчас, слыша слова поддержки и утешения, он осознал, насколько безжалостным и холодным судьей оказался самый родной человек.

Едва появившись в его жизни, Батшеба согрела сердце и душу. Он и сам не понимал, как замерз в одиночестве. Не понимал, в какой пустоте жил до тех пор, пока она не пришла и не наполнила собой мир.

И сейчас он ласково и благодарно улыбнулся, глядя на нее сверху вниз и удивляясь отчаянной, почти яростной верности.

Вот также отчаянно Оливия за завтраком бросилась защищать честь покойного отца.

Оливия вовсе не являла собой чистое воплощение качеств ужасных Делюси. В ее характере жили положительные черты отца и матери. Однако они требовали развития.

Бенедикту, конечно, удалось бы вытащить их на свет и превратить в достоинства характера… однако об этом не стоило и думать. Во всяком случае, сейчас. Впереди вполне достаточно времени на размышления о том, что могло бы быть, если бы…

О Господи! Он сможет думать всю оставшуюся жизнь!

Годы. Десятилетия. В его семье все отличаются кошмарным долголетием.

Вдовствующей графине Харгейт восемьдесят пять. Ее покойный супруг прожил семьдесят с лишним, а многие из его братьев и сестер живы до сих пор. Родственники матери тоже цепко держатся за жизнь. Родителям леди Харгейт далеко за восемьдесят.

Так что вполне возможно, что перед Бенедиктом простирается путь длиной в полвека!

Без Батшебы.

– Ты права, – наконец заговорил он. – Не собираюсь обращать на них внимание. Не собираюсь обращать внимание ни на кого из тех, кто насмехается надо мной или жалеет меня лишь за то, что я тебя люблю.

Батшеба замерла.

– Ты…

– Люблю тебя, – повторил он. – Пусть все катятся к чертям! Если никто не в состоянии понять, какова ты на самом деле, если эти люди заставят тебя покинуть Англию, то я преду с тобой.

Батшеба Уингейт настаивала на том, чтобы лорд Ратборн не следовал за ней.

Лорд Ратборн, в свою очередь, настаивал на том, что он непременно поедет вместе с миссис Уингейт.

По другую сторону садовой стены, на расстоянии всего нескольких футов, стояли три человека. Они внимательно слушали, как спор становился все горячее. Потом голоса внезапно стихли. Послышались звуки, которые свидетельствовали о том, что Ратборн изменил тактику.

Трудно было сказать, кто одержал победу. Разговор стал едва слышным и невнятным. Потом послышались слова прощания.

Когда наконец двое расстались, лорд Мандевилл задумчиво заметил:

– Вы были правы, Харгейт.