– Поднагадила напоследок.

– А что такое?

– Как тебе сказать. Такое впечатление, что так просто мы ее не похороним. Есть мнение, что смерть вызвана передозировкой снотворного.

– Перенервничала? Или больная совесть замучила?

– Возможно. Дождемся результатов.

– Ну, это долгая песня. А что гложет помимо чьего-то мнения? В квартире что интересное?

– Да так, – после небольшой паузы ответил Киря.

Я поторопила его:

– А если подумать?

– Да как-то все непонятно, – промямлил полковник, – вроде бы ничего явного, и все-таки кто-то посторонний в помещении присутствовал. Сидушка вот в туалете поднята была.

– А она не замужем?

– Она феминистка.

– Это ни о чем не говорит, – пожала я плечами. – Феминистки разные бывают. Для информации: феминистки борются за права женщин, свободу выбора, ну и так далее.

– Да-а? – искренне удивился Киря. – А мне казалось, что они просто мужиков ненавидят. Ну да ладно. Вернемся к сидушке. Что скажешь?

– Ну, мало ли, поднятая. Может, пришла фантазия убраться как следует. Толчок – лицо хозяйки.

Киря поперхнулся:

– Ты как всегда. Ну ладно, спасибо. Побежал.

Я ужаснулась мысли о том, что сейчас снова останусь одна, буду названивать этой толстой Бабе Рите и бегать по потолкам:

– Киря-Киря, постой. Слушай, а можно в квартире-то побывать? У Яворской. Мало ли…

– Сделай милость, если интересно. Печать там не особо прочно прилепили.

…Мне почему-то казалось, что именно так и должна выглядеть обитель «той самой» Яворской. Лично я бы не согласилась здесь жить, даже если бы мне хорошо доплачивали.

Конечно, не бомжатник, все, что надо, на месте, даже с лихвой. Общая атмосфера благосостояния тоже присутствует – дорогая мебель, какие-то тяжелые портьеры, предметы как бы искусства – в основном странноватый авангард, но на вкус и цвет, как говорится, товарищей нет.

Ремонт вроде бы тоже не древний. Вокруг формально благолепие и роскошь, а противно. Все неприбранное, брошенное, забытое, запыленное. Какая-то скомканная шаль на продавленном кресле-качалке, ночная шелковая сорочка свисает с ручки, антикварные издания и какие-то подшивки с дореволюционными ятями небрежно свалены на полу. Запыленные зеркала в тяжелых облезлых рамах, одна туфелька домашняя – стоптанная, некогда очень дорогая. Клетки со сдохшим попугаем не хватает – а так практически логово скончавшейся потомственной ведьмы.

– Благоухает тут, – заметил Киря, приоткрывая окно.

– Согласна, – кивнула я, потягивая носом.

Странно-странно. Непонятно-непонятно. Хотя не исключено, что показалось.

Заново прошлись, осмотрели прихожую, ванную, туалет – и мне лично показалось странным, что при общей неухоженности определенные предметы сияли.

Сиял, извините, унитаз, кнопка слива. В ручку крана можно было смотреться, как в зеркало. Ну, допустим, покойница решила прибраться перед сном, тогда почему так избирательно? Такие престарелые максималистки исповедуют принцип: «Лучше хорошо и никогда, чем кое-как и сегодня». Да и трудно представить, чтобы такая тетка, погруженная в концепции и борьбу, так чисто убиралась, приводя в порядок именно определенные, конкретные предметы.

Киря стоял на кухне, глубоко задумавшись и уставившись на массивную серебряную пепельницу. Удивительно сияющую. Я вопросительно подняла брови.

– Угу, – кивнул полковник, – с месяц назад сообщали, что она переболела ковидом…

– И типа бросила курить, то есть пользовала «айкос», – завершила я его мысль, – а вот и он.