– Хорошо ли я поступаю с тобой, я тоже не знаю, я должен спросить тебя. Я один знаю, каково тебе жилось, как ты ждала меня. Потому что всю жизнь я и сам ждал только тебя… потому что ты – это я. Слышишь?

– Да…

– Ты тут живешь?

– Да…

– Пойдем, – он взял за обе руки и потянул вверх.

То ли остатки здравого смысла, то ли нечто другое заставляли противиться. Я демонстративно сделала еще глоток, и вдруг организм мой категорически заявил, что с него довольно.

Бедная голова кружилась, к горлу подступала какая-то муть, кровь в ушах колотилась так, что я уже ничего не слышала, и лицо, по ощущениям, было красное и горячее, как самовар. Сердце прыгало, как ненормальное.

А этот монстр картавый, продолжая свои заклинания, нависал надо мною, загораживая свет, и упоительно пахло от него ромом и сигарами и еще чем-то непонятным. Принюхавшись, я с удивлением почуяла, что это запах леса, свежего, после дождя, и свежей ледяной воды. В глотке у меня пересохло. Если он ко мне сейчас прикоснется, то я умру, поняла я.

– Да пойдем же, – сказал он и рывком поднял меня со скамейки. Качнувшись на каблуках, я упала ему на грудь и куда-то провалилась…

Глава 33

…и пришла в себя от того, что в окно бил свет. Мне было невероятно хорошо, все тело пело, в животе порхали бабочки, а в груди расцветали незабудки. Да я же лежу на каком-то чужом диване, ужаснулась я, вскочила как ошпаренная. Оказалось, что приступ эйфории был связан лишь с тем, что на ногах у меня не было этих проклятых туфель. Все остальное было на мне. Я спала, как выяснилось, при полном параде, заботливо укрытая пледом.

И, вскочив, я немедленно упала обратно. Слабость дикая. И голова кружится, как будто после сильнейшего падения давления. Глаза резало, острота зрения гуляла так, что трудно было что-то разобрать вокруг, я даже не могла понять, где я нахожусь, знакомое это место или нет. Я улеглась обратно и прикрыла глаза.

И очнулась, услышав открывающуюся дверь.

– Таня-джан, – прозвучал до боли знакомый голос, – ты со своими методами допрыгаешься, честное слово.

На кресло рядом с диваном, отдуваясь, присел Гарик Папазян.

– Уйду на пенсию, – заявил он, – вот уйду и все. Или в ЧОП какой. Эта земля в центре – сплошной гемор…

– Гарик, – томно попросила я, – можешь быть уверенным, что я-то заяву подавать не буду, отчетность тебе не попорчу…

– …чему я искренне рад. Точнее, рад я тому, что это ты решаешь – подавать заяву или нет. Если бы пошло по-другому, дело было бы по-любому…

Он еще что-то бормотал о трупах, показателях, клофелине, заявах и прочей специфике, а я все-таки встала, добралась до ванны, ужаснулась, уничтожила все следы возрастного грима, убедилась, что в зеркале отражается вполне свежая, пусть и несколько усталая после бурной ночи девушка, – и обрела присущую мне уверенность.

Хотя на меня неуклонно накатывалось ощущение, что произошла катастрофа. Впрочем, дверная панель, закрывающая сейф, была распахнута, сам сейф вроде как сдвинут, вещи разбросаны, в общем, налицо все прямые и косвенные признаки качественного шмона.

– Может, все-таки объяснишь, что тут… – попробовала я перевести монолог в диалог и немедленно пожалела об этом.

Гарик разорался:

– А что тут объяснять? Что объяснять-то? Чуть дуба ты не врезала, вот что, уж извини за интимные подробности.