«Неужели будут снова допрашивать? — думал и боялся про себя капитан, а нынче рядовой колодник Кузнецов. — А ноги пристегнули для устрашения, для напоминания о том, что они здесь ничего не значат, что они в полной власти палачей? Неужели все-таки…»

Рядом закашлялся американец. И сплюнул, точнее, просто вылил изо рта кровь. Точно, он же падал! Он же разбил лицо.

— Алексей! — тихо позвал американец. Ну дает! Даже имя на допросах запомнил.

— Чего тебе?

— Посмотри, Алексей, сюда! — сказал американец и показал на свой рот.

Рта у него практически не было. И верхняя, и нижняя губа были располосованы чуть не до зубов. Из порезов сочилась и сочилась кровь. Подробнее рассмотреть рану в колеблющемся свете костра было невозможно. Но и того, что видно, было вполне достаточно для безрадостного диагноза. Такой шрам — на всю жизнь. Если, конечно, пострадавший до утра доживет…

Надо бы помочь раненому. Остановить кровь, пока он ею не истек. Только как — руки-то связаны!

— Вижу, — сказал Кузнецов. — Но что я могу сделать?

— Нет. Не то. Я не просил помощь. Нет, — замотал головой американец, — смотри!

И он поднял в оскале губы. В зубах у него блеснуло стекло. Здоровенный осколок бутылочного стекла!

Стекло в ране! Застряло! И режет дальше…

Но оно же не в ране… Оно зажато в зубах…

В зубах! Оно крепко зажато в зубах!

Зажато!..

Так вот почему он споткнулся! Вот почему упал! И изрезал лицо. Вот обо что он изрезал лицо! О стекло, которое успел схватить зубами и спрятать в рот!

— Это там, когда я упал. Теперь ты понял? Алексей…

Теперь он все понял! Теперь он понял, зачем все это надо было! И во имя чего!

Впервые за многие дни они располагали режущим инструментом. Способным перепилить веревки, стягивающие их оковы!

Ай да янки! Ай да сукин сын!

— Я не могу сам! Веревка далеко. Я не достаю, — сказал американец.

Веревка, связывающая две половины колодок, была действительно далеко. И достать до нее ртом было невозможно.

— Надави на меня…

Все верно. Надо надавить. Со стороны…

— Нет. Не сейчас. Сейчас нельзя. К утру. Когда караул заснет.

— O'key! К утру. Утро вечера мудреней!

— Мудренее…

— Yes! Мудренее. Будем ждать.

Ближе к рассвету, когда у часовых, вне зависимости от цвета кожи, самый Крепкий сон, Кузнецов толкнул американца.

Тот кивнул и показал зажатый в окровавленном рту осколок. Он был готов к работе.

Кузнецов уперся в колодки руками и ногами, наклонился, уткнулся головой в плечо американца и что есть сил, не обращая внимания на резкую ломоту в кистях, отдавил его книзу.

— Есть! — кивнул американец и стал водить головой вправо — влево.

Вправо — влево.

Вправо — влево…

Он пилил веревки, не обращая внимания на боль и на кровь, брызжущую из свежих порезов. Он пилил, потому что боролся за жизнь А порезы угрожали только здоровью.

Есть!

Веревка ослабла и упала одним концом на землю. Верхняя колода приподнялась.

Теперь главное, чтобы ничего не услышал конвой.

Пленники медленно выпрямились. И очень медленно положили колоду на место. Но только рук в этих колодках уже не было.

— Дай стекло, — попросил Кузнецов.

И перерезал веревки с другой стороны колодок. Теперь верхняя колода оказалась свободной. Нижняя продолжала висеть на веревках, привязанных к кольям.