***

…и не были они никакими Сэфес, и даже не думали, что когда-нибудь ими станут. А были просто двумя мальчишками, попавшими в большую беду, растянувшуюся на девятнадцать лет, но и про девятнадцать лет они тогда ничего не знали.

И вокруг, и с ними самими, всё происходило одновременно сложнее и проще, иногда проще настолько, что умереть можно было от этой простоты. И никакой Клео Найрэ никогда этого не поймет, никогда…

Пятый зажмурился, потряс головой. Нет, бесполезно. От этого никуда не денешься, уже, вероятно, до самой смерти. Перед глазами помимо воли вставали во всей ясности события больше чем двухсотлетней давности, и события эти оставались болезненно-яркими, словно произошли вчера…

…к исходу четвертого часа он понял, что дверь не сломать. Левая рука болела, словно в нее воткнули раскаленный металлический штырь, но эта боль была ничем, пустотой, вакуумом – в сравнении с тем, что творилось в душе.

А их набралось уже больше десятка – надсмотрщики, сменные и сменяемые, не упустили случая принять участие в новой забаве. Нет, не все, конечно. Но больше половины. Остальные, судя по голосам, предпочитали смотреть и давать советы. Голоса эти, довольные, балагурящие, отпускающие сальные пошлые шутки, доводили Пятого до исступления, он изо всех сил молотил разбитыми в кровь руками по двери, но заперли его в тиме, дверь, сваренную из стальных листов выбить оказалось нереально.

Дверь в дверь, тим находился напротив зала.

Лин перестал кричать часа полтора назад. Голосов тоже поубавилось. Пятый стоял, привалившись к предательнице-двери, чувствуя, как в левой руке медленно поворачивается раскаленный штырь. Он думал, что если его и выпустят отсюда сегодня, то лишь за тем, чтобы сделать следующей игрушкой в этой чудовищной забаве. Пусть. Лучше пусть его, чем Лина…

А еще через два часа его выпустили. Отвели в зал, где подле рельс для вагонетки, на заляпанном какой-то мерзостью полу лежал Лин. Полузнакомый надсмотрщик грохнул на пол ведро с водой, потом Пятый на самом краю сознания услышал лязг замка – и дверь в зал закрылась.

Первые минуты он просто стоял, бездумно глядя на Лина, потом присел на корточки рядом, не соображая, что делать. Разум отказывал. Пятый вдруг подумал о том, что тут происходило, и с ужасающей ясностью понял, для чего они закрыли дверь. «Если они откроют, я их убью, – пронеслось в голове. – Всех убью».

Истерзанное тело, лежащее перед ним, вздрогнуло. Лин, до этого момента остававшийся, вероятно, без сознания, слабо застонал. Смотреть на него было жутко – впрочем, как может выглядеть человек, которого насиловали много часов подряд несколько здоровых мужиков, насиловали и били, чтобы не сопротивлялся. Пятый осторожно протянул руку и потрогал Лина за плечо. Тот дернулся, как от электрического разряда, вскрикнул.

– Лин, это я, – жалобно, еле слышно сказал Пятый. – Они ушли, это я…

Он перевернул друга на спину.

Пустые стеклянные глаза. Лицо, искаженное гримасой такого страдания, что Пятого передернуло. Перемазанные рвотой и кровью волосы, свежий синяк на скуле, разорванная нижняя губа, бесчисленные ссадины и кровоподтеки на груди, шее, руках… Пятый усилием воли заставил себя посмотреть, что там ниже, но это оказалось настолько страшно, что он поспешно отвел глаза. Кровь, сперма, обрывки того, что еще вчера было штанами, и еще кровь, и еще…

«Господи, они же там всё разорвали, – отрешенно подумал он. – Сколько крови…»

Лин его не узнавал. И не понимал, что вокруг происходит, всё еще продолжая пребывать в кошмаре, который уже закончился. Пятый попробовал как-то привести его в порядок, но дело не пошло – от каждого прикосновения Лин вздрагивал, как от удара.