|
Пятый попробовал как-то привести его в порядок, но дело не пошло – от каждого прикосновения Лин вздрагивал, как от удара. Он уже не стонал, лишь временами слабо поскуливал, как раненное животное. Собравшись с духом, Пятый кое-как перетащил его в высокую часть зала, на сухое место, разодрал на части свою рубашку и всё-таки заставил себя, превозмогая всё нарастающий страх, смыть большую часть еще не успевшей присохнуть крови. Лина трясло, он, скорчившись, лежал на полу холодного зала практически голый, если не считать обрывков рубашки. Единственным способом как-то согреть его было лечь рядом и прижать к себе, но как только Пятый снова дотронулся до друга, Лин закричал. Пятый поспешно отступил, беспомощно повторяя:
– Не надо, это же я, это я!! Крик перешел в хрип, Лин беспорядочно дергался, пытался закрыться руками от неведомо чего, плакал, его колотило всё сильнее. Пятый снова сел рядом, осторожно погладил друга по мокрым спутанным волосам. Лин опять застонал, словно прикосновение причинило ему боль. – Это я, – в который уж раз безнадежно повторил Пятый. – Ну это же я… Он лег рядом, опираясь на локоть, обнял Лина и осторожно притянул к себе, прижимая к своей груди худую израненную спину. Прижал – и замер, с тревогой вслушиваясь в неровное сиплое дыхание, ощущая всем телом чужую дрожь. Пятый старался не шевелиться, и через некоторое время Лин затих. Тело его, напряженное едва ли не до судороги, расслабилось, он стал ровнее дышать. – Спи, – прошептал Пятый. – Всё будет хорошо… Ты только спи, пожалуйста… Сам он спать, конечно, не смог. Через некоторое время снова напомнил о себе раскаленный стержень в левой руке, на которую Пятый сейчас опирался, но изменить позу, чтобы хоть как-то уменьшить собственную боль, он не рискнул. Сколько часов прошло до того момента, как дверь открылась, он так никогда и не узнал… …То, что было дальше, Пятый помнил хуже. Лязг замка, чужие голоса, кто-то, повторяющий: «Господи, Господи», ледяные руки, которые он пытался отогреть в своих, тряска, машина, выложенные белым кафелем стены в смутно знакомом месте… «Повезло, не ел долго… сохраняется возможность заражения…» Позвякивание инструментов, белая дверь, растерянность, страх, непонимание… Всё сплелось в бесконечную серую нить, которая не обрывалась и не обрывалась, а потом взяла – и разом лопнула перетянутой струной. Больше трех недель Лина продержали на первом предприятии. Чтобы максимально снизить шок, ему постоянно кололи транквилизаторы, но толку с них было… Первые трое суток Пятый, не отлучаясь, сидел рядом, в немом отчаянии глядя на бескровную белую руку, изо всех сил вцепившуюся в простыню, избегая заглядывать в пустые остекленевшие глаза, без тени мысли, подернутые тонкой пленочкой инфернального ужаса. Капельницы, осмотры, бесконечные уколы, швы, октябрьское тяжелое небо за окном, собственное бессилие и постоянный страх… …На четвертый день Лукич заметил, что у Пятого «что-то не так с рукой». «Что-то не так» на поверку оказалось трещиной в кости, руку загипсовали. Позже Пятый сообразил, что руку сломал, пытаясь выбить дверь… Из тяжелейшего шока Лина выводили почти месяц. Кое-как вывели – и тут же отправили обратно, на «трешку». Хорошо, хоть швы успели зажить… …Полгода после этого Лин не выносил прикосновений. Вообще ничьих, даже если кто-то случайно до него дотрагивался, он шарахался в сторону. Бить его, конечно, не перестали, но надсмотрщики, вероятно, получили хорошее перо от руководства, поэтому подходить остерегались. Впрочем, какая разница, плетка есть плетка. В тиме Лин отчаянно мерз, но ни под каким видам не позволял Пятому приблизиться к себе ближе, чем на метр. |
