— Вы вторглись в чужие владения, сэр, — повторила она.

На мгновение его отвлекло, пятнышко земли на ее щеке — оно подчеркивало белизну ее кожи гораздо успешнее, чем это сделала бы любая мушка.

— Пожалуй, — наконец признал он.

Девушка вздернула подбородок.

— Похоже, вы не слишком огорчены этим.

— Нет.

Она сложила руки на груди, переплетя пальцы жестом кающейся грешницы.

— Это частные владения.

Он поднял голову и оглядел безлюдный сад.

— Совершенно частные владения.

— Вам не следует быть здесь.

— Пожалуй, да.

А может быть, и нет. Вторжение меньше всего беспокоило Майлса в этот момент. Гораздо больше его занимало неземное существо, стоящее на коленях перед ним — и этот интерес был не просто обычным мужским любопытством.

Девушка прикусила своими белыми, ровными зубками нижнюю губу.

— Вы часто оказываетесь там, где вам не следует быть? — поинтересовалась она.

— Должен признаться, что да. — Он невольно улыбнулся.

Склонив голову набок, девушка взглянула на него. Она была одета в платье из плотной, темной ткани, складками свисающее с плеч. Под ним виднелось более тонкое платье оттенка между мышино-серым и черным.

Ее туфли были перепачканы землей, из-под подола платья виднелись только самые их носки. Грязь набилась под ногтями. На щеке, там, где она провела рукой, остались следы земли.

Все это позволило Майлсу заключить: перед ним служанка или поденщица аббатства.

Однако что-то в ее словах и манере говорить настораживало. Ее голос был учтивым и сдержанным, в нем не чувствовалось местного акцента. Разумеется, в светском кругу Лондона ее сочли бы провинциалкой, но здесь она слишком разительно отличалась от местных крестьянок.

Вероятно, это какая-нибудь бедная родственница Греев, которую сложные обстоятельства заставили отдаться на милость молодой дамы, ставшей хозяйкой аббатства Грейстоун после смерти родителей.

Несомненно, леди Элисса — дама безупречного происхождения согласно словам Бланта — далеко не сокровище. Майлс отчетливо представил себе ее: дурнушка, ведущая себя, как первая красавица, расхаживающая по аббатству с видом наследной принцессы с развевающимися юбками, задранным носом и отвергающая поклонников мановением бестрепетной руки.

Ну нет, хватит с него капризных особ!

— Почему вы перебрались через ограду?

Внимание Майлса вернулось к стоящей перед ним девушке. Его подмывало ответить: «Чтобы оказаться в саду».

— Возможно, это был порыв.

Девушка взглянула на него с неподдельным интересом.

— Значит, вы подвержены порывам?

— Да. — Он нахмурился. — То есть нет, — подумав, добавил он. — Иногда. — И тут же услышал собственный вопрос: — А вы?

— Вы хотите знать, подвержена ли порывам я?

Он кивнул.

Она немного задумалась, прежде чем ответить:

— Мне бы хотелось быть такой.

— Это означает «нет».

— Я не могу позволить себе порывы, — ответила она, и в ее голосе прозвучало искреннее сожаление.

Майлс понял ее: быть бедным родственником — самая худшая доля, какая только может достаться мужчине или женщине.

Майлс посмотрел на цветы, невольно помятые им.

— Простите. Я возмещу вам ущерб.

— Это не обязательно, — последовал ответ.

— И все-таки я сделаю это, — возразил Майлс, сверкнув своей лучшей улыбкой.

По природе Майлс Сент-Олдфорд не был самонадеянным человеком, но знал, какое воздействие обычно оказывает его улыбка на женщин в возрасте от девяти до девяноста лет.