Она обернулась на голос отца и улыбнулась:

– Папа, правда же, здесь чудесно? Я буду скучать по Новому Орлеану.

– Говорят, Филадельфия – тоже неплохой город. – От его внимательного взгляда не укрылось сомнение, мелькнувшее в глазах дочери. Он коснулся рукой ее подбородка. – Ты волнуешься перед встречей с родственниками Стивена, моя девочка?

– Конечно, нет, – отозвалась Анемон, но в голосе не было обычной уверенности.

Томас Карстейз усмехнулся и взял ее за руку. Вместе они пошли по набережной вдоль бурной Миссисипи.

– Знаешь, я очень горжусь твоим мужеством. Представляю, что ты пережила в ту ночь, сидя взаперти в подвале под библиотекой. Но ты все выдержала. Я никогда в тебе не сомневался. Молодчина, Эмми! Если бы не ты, Стивен и Джонни Такер, я бы сейчас был мертвецом и его светлость тоже.

– Да, мы обязаны Джонни нашими жизнями, – мрачно протянула девушка. Ей было трудно испытывать признательность к Джонни Такеру: в душе ее еще не остыла ненависть.

Томас посмотрел на дочь. Восходящее солнце сияло на ее пепельно-русых волосах, очаровательно подсвечивая лицо нежным розовым светом.

Она выглядела невероятно элегантной в розовом шелковом платье и такого же цвета перчатках и туфлях. Стивен Берк купил все эти вещи на свои деньги, как только они сочли необходимым влиться в новоорлеанское общество. Когда операция по обезвреживанию заговорщиков была выполнена, Анемон предложила продать все драгоценности и дорогие украшения, но он настоял, чтобы она оставила их себе. Ей удивительно шли эти роскошные платья, ожерелья, шелковые чулки и гребни из слоновой кости.

Томас с грустным удивлением понял, что его дочь – уже не та шаловливая девчонка, которая, как губка, впитывала отцовскую науку, и не та отчаянная девушка, которая после известия о его якобы смерти продолжила одна их дело, работая в интересах Англии.

Анемон стала женщиной. У нее остались милое юное личико и озорная улыбка, но появились женское достоинство и потребность быть любимой. Томас гордился своей дочерью – такой, какой она была в прошлом, и такой, какой стала сейчас. Он был несказанно счастлив, что она помирилась со Стивеном Берком.

– Ты видел вчера Оливера? – спросила Анемон, переводя разговор с Джонни Такера.

Томас кивнул:

– Видел. Я хотел придушить его голыми руками, Эмми. Не терплю предателей, особенно тех, которые пытаются убить меня и мою девочку. Но меня не подпустила к нему тюремная охрана.

Она засмеялась, потом глубоко вздохнула:

– Когда ты впервые его заподозрил, папа? Я была сражена наповал, увидев его в подземелье и поняв, что это и есть Паук.

– У меня появились подозрения, когда я был в Испании, Эмми. Тогда я впервые услышал об этом гнусном заговоре, о Де Воба и его желании помочь Бонапарту. Естественно, я доложил обо всем Оливеру, а потом кто-то попытался меня убить. Я не знал наверняка, что Оливер – предатель, но начал кое о чем догадываться. И тогда я решил инсценировать собственную смерть, чтобы обезопасить себя и спокойно во всем разобраться.

– До сих пор не верится! Но нам повезло: мы вывели его на чистую воду!

– А что касается Де Воба, – добавил Томас, тряхнув головой, – то это конченый человек. Вчера мы с ним немного поговорили. Он хвастал своими планами. Как ты знаешь, он собирался устроить из убийства лорда Бромфорда грандиозный спектакль. После того как его светлость выпил яд, его должны были вывезти из дома, а наутро, моя милая, было намечено главное действо. Слуги Де Воба должны были войти в главное крыло здания и обнаружить своего хозяина связанным и избитым (полагаю, не слишком сильно). Де Воба рассказал бы, что в дом под покровом ночи пробрались какие-то негодяи и увезли его светлость.