Джулиану пронзила боль, когда она подумала, что Коул, возможно, не нуждается в ней так же сильно, как она – в нем, что он, возможно, совсем не любит ее.

Она вспомнила прошлую ночь, проведенную в овраге, и еще одну ночь, в хижине. Оба раза она будто переносилась в рай. Все, что между ними происходило, было исполнено красоты и чувства. Джулиана вернулась мыслью к прошлому Коула, его трагическому детству, годам, проведенным в приюте, и подумала, что у другого мучительные воспоминания навсегда оставили бы свой разрушительный след. Но сила духа Коула помогла ему сохранить доброту и здравомыслие. Да, он одинок, подозрителен, он считает, что ни в ком не нуждается. Вероятно, он совсем не верит в любовь – но она-то верит!

«Моей веры хватит на двоих. Жаль, что я не смогла объяснить ему. Только бы Господь дал мне еще один шанс – больше мне ничего не надо!»

Если Лайн Маккрей угодит в ловушку, устроенную Коулом, и сдастся без боя, у нее появится этот самый шанс.

Давящую полуденную тишину нарушил стук копыт по высохшей земле.

– Кажется, едет отряд, – весело сказал Томми и подскочил к окну.

– Надо бы расстелить красный ковер, – усмехнулся Коул.

Серое Перо занял свою позицию у дальнего левого окна гостиной, Уэйд и Томми спрятались за шторами на первом этаже.

Коул задержался в холле, пытаясь прогнать призраки прошлого, окружившие его, лишь только он переступил порог этого дома. Пару дней назад он встретился с Уэллсом, но они разговаривали на террасе. Сейчас он впервые после трагических событий вновь оказался в родном доме.

Уэллс кое-что перестроил, однако комнаты – две гостиные, кухня, кабинет – и винтовая дубовая лестница остались прежними, как и солнечные спальни на верхнем этаже. Все пробуждало в нем воспоминания: вот кресло, в котором сидел его дед, когда они играли в шахматы; вот стол времен королевы Анны, за которым мама переписывала свои любимые рецепты для Кейтлин; вот морской пейзаж над камином, выполненный в персиковых, желтых и голубых тонах – «тонах заката, – говорила его мать, – соединившихся в умиротворяющую картину».

Однако все его воспоминания были не страшными, а счастливыми – о тех днях, когда в доме жила большая семья, когда дед мудро и энергично управлял ранчо, когда стада мустангов, подобно грому, проносились по каньонам и руслам рек, когда в кухне витали восхитительные ароматы, когда смех матери и сестры наполнял дом атмосферой веселья.

Раздавшийся снаружи голос Маккрея разогнал приятные, но далекие воспоминания детства. Коул мгновенно вернулся к настоящему, все его мышцы напряглись, он насторожился, призвав на помощь свою удивительную способность концентрироваться, ставшую второй натурой.

– Эй, выходи! – закричал Маккрей. Напыщенный осел. – Нам надо поговорить!

Не оглянувшись на Уэйда, Томми и Серое Перо, Коул открыл дверь и вышел.

Солнце ярко освещало лицо Маккрея, на котором отразилось неподдельное изумление, когда вместо сутулого, седого, щуплого старика со слабым голосом он увидел высокого, одетого во все черное охотника и встретился с его презрительным взглядом.

Один из людей Маккрея потянулся за оружием, но Коул опередил его и выстрелил. Пуля угодила точно в лоб. Человек издал жалобный стон, свалился с лошади, дернулся и замер. Остальные семеро, и среди них Люциус Дейн, застыли как каменные изваяния. Их лица покрылись испариной. Они ошеломленно таращились на легендарного, несокрушимого Коула Роудона.

И каждый учуял мерзкий запах собственной смерти.

Они знали, что Роудон из тех, кого нужно принимать всерьез. Высокий, мускулистый, с лицом безжалостным и бесстрастным, он сверлил их взглядом.

– Уэллс уехал, Маккрей. Он продал мне ранчо два дня назад.