– Люси сказала мне, что вы обеспокоены необходимостью держать детей подальше от их матери.

Минерва тут же подобралась и приготовилась к головомойке. Правда, он выглядел сейчас не слишком воинственно. Может быть, удастся решить вопрос мирным способом.

– Просто мне все это кажется несколько странным.

Джад отошел от окна и, сев в ближайшее кожаное кресло, после продолжительного молчания заговорил:

– Я собираюсь рассказать вам то, что никогда не обсуждал с Люси. Хотя думаю, она об этом знает или, по крайней мере, догадывается. Но вам я вынужден объяснить, почему настаиваю на строжайших мерах безопасности. Естественно, все, что вы узнаете, носит совершенно конфиденциальный характер.

Джад знаком предложил Минерве сесть в соседнее кресло.

– Даю честное слово, что никому не буду рассказывать о том, что услышу, – пообещала Минерва, присаживаясь.

– Первый год нашей совместной жизни и еще некоторое время после свадьбы Ингрид была веселой, жизнерадостной женщиной. Ни разу ее лицо не омрачила тень печали, мы ни разу не поссорились. Все было здорово и замечательно. А потом она забеременела, и пока носила Джона, все время волновалась, что от этого испортится ее фигура, постоянно нервничала и говорила, что пошла на это ради меня, так как я хочу ребенка. Она же, получается, ребенка не хотела. Мы с Люси делали все возможное, чтобы она чувствовала себя комфортно. Я думал, что со временем все образуется, что она привыкнет к своему положению. – Джад говорил эти слова с неподдельной горечью. Его и без того мрачное лицо стало еще более угрюмым. – После родов жизнь, казалось, вошла в нормальную колею. Однако со временем я стал замечать синяки на руках сына. Люси их тоже заметила. В общем-то, это она обратила мое внимание на них. Ингрид появление синяков объясняла тем, что Джон очень подвижный ребенок. Но что поразило меня больше всего: я стал замечать, что Джон боится ее. Я не мог поверить в то, о чем уже стал потихоньку догадываться. Однажды я вернулся домой раньше обычного. Люси в это время была на кухне и не могла слышать, что происходит в детской. Когда я вошел, то увидел, что Ингрид бьет ребенка. Больше всего поразило меня то, что у нее на лице было выражение ненависти. В тот день мы очень сильно поругались. Ингрид обвиняла меня, что о ребенке я беспокоюсь больше, чем о ней.

Минерва отчетливо представила маленького и беззащитного Джона в руках жестокосердной матери. Слезы сочувствия навернулись на глаза.

– Я всегда думала, что он скучает по матери, когда смотрит на меня. А оказывается, в его сердце жив образ предыдущей няни. – Минерва испытала ярость: как можно быть такой ужасной матерью! – Она ревновала к своему собственному ребенку так сильно, что готова была поднять на него руку! Она законченная эгоистка!

Джад подтверждающе кивнул.

– Да, для меня было сильным потрясением, когда я узнал Ингрид с этой стороны. Я постарался убедить ее, что ревновать к ребенку глупо. Но с этого момента стал смотреть на нее более трезвыми глазами. Вот тогда-то я и понял, что Ингрид чувствует себя несчастной, если кто-то другой находится в центре внимания. И чем больше я это понимал, тем сильнее хотел, чтобы мы разошлись. Сначала она говорила, что не хочет развода, потому что любит меня. Но я не верил в ее чувство. Нельзя по-настоящему любить мужа и при этом ненавидеть ребенка. Тогда она стала угрожать, что оформит опекунство над ребенком и я никогда больше не увижу Джона. Понятное дело, этого я допустить не мог. С того времени мой брак превратился в каторгу.

Минерва смотрела на каменное лицо Джада и не могла не симпатизировать ему.

– Не имея на руках доказательств, в суде вы бы ничего не добились. Боюсь, у вас не было выбора.