Изменить размер шрифта - +
Кругом стояли могучие дубы с потемневшими стволами и сильными ветками, и росла сочная зеленая трава.

Пока вода, звеня, текла в ведра, Спатиале болтала без умолку, рассказывая о себе. Она была рабыней одного воина, он дал ей свободу и жил с нею, но потом погиб, а она осталась в лагере.

Она не знала, куда они идут и зачем, она существовала как зверушка, привычная к среде обитания, не ведающая, что на свете могут быть другие места и лучшие условия для жизни. Поскольку ее прежний покровитель служил в коннице, то и после она предпочитала иметь дело с конниками.

Элиар слушал ее, как слушал ветер, что вздыхал в вершинах деревьев. На протяжении многих дней, стремясь забыться, он изнурял себя военными упражнениями и работой, но сейчас вдруг впервые ощутил желанное спокойствие.

Ведра наполнились; когда Спатиале стала вытаскивать их, то поскользнулась на мокрой каменной поверхности и уронила одно. Холодная вода хлынула ей на колени – девушка отстранилась с криком, в котором, тем не менее, звенел смех. Поднявшись на ноги, она выжала подол одежды, и они с Элиаром пошли назад.

Хотя по вершинам деревьев гулял шумный ветер, внизу стояла тишина. Откуда-то струился аромат цветов и запах смолы.

– Ты мне нравишься, – сказала Спатиале, – ты не такой, как остальные, какой-то другой…

Элиар не обратил внимания на ее слова и уж тем более не задумался над их смыслом. А между тем дело, вероятно, было в том, что последние месяцы он жил мирной жизнью, да и теперь не успел принять участия ни в одном сражении.

Вскоре он заметил, что девушка дрожит.

– Ты замерзла, – сказал он.

– Да, верно.

Она улыбнулась, как ему показалось, чуть жалко, потом вдруг остановилась, сняла тунику и бросила на траву. После чего повернулась и, вначале робко, а потом истово прижалась к Элиару. Ее тело там, куда обычно не доставали лучи солнца, было беспомощно-белым, загадочно мягким… Спатиале льнула к Элиару, а он напряженно выжидал, сам не зная, чего. Оттолкнуть ее? Но она не поймет, эта несчастная девушка, привыкшая к мужчинам-повелителям, их безжалостной поспешности и грубоватой силе. Словно луч света промелькнуло воспоминание о волнах теплого нежного чувства, какие соединяли их с Тарсией с того дня, как они впервые увидели друг друга, и Элиар все-таки толкнул Спатиале, немного сильнее, чем хотел, так, что она споткнулась и упала. Он тут же подал ей руку, чтобы помочь встать, и увидел ее глаза, беспомощно-жалкие, как у побитой собаки. Сей же миг она потянула его к себе, на землю, и тут он почувствовал, как что-то плавится в его душе, выжигая чувство вины, и, враз решившись, поддался этой бесстыдной, испепеляющей чувственности, а Спатиале радостно покорилась ему.

Хотя Элиару случалось испытывать подобные вспышки чего-то первобытного, будь то ярость или желание, он невольно удивился себе, тогда как на лице девушки, после того как она встала с земли, появилось выражение безграничного удовлетворения и такой же преданности. Словно все в нем для нее вдруг стало понятным, привычным и отчасти даже родным.

С тех пор он спал с нею время от времени, как и другие. Им не удавалось часто видеться, и все-таки они виделись: Спатиале приходила при каждом удобном случае. Элиар встречался с нею не так, как с Тарсией, без чувства вины и тягостных раздумий о будущем, и его также мало интересовало, что думает об этом девушка. Впрочем, Элиар замечал, что она отказывает тем воинам, которые делили с ним палатку. Возможно, в ее понимании это было неким проявлением верности? А потом все закончилось – к тому времени наступила осень, и они уже вошли в Македонию.

Однажды она вызвала его среди бела дня – событие небывалое в лагерной жизни, и он нехотя пришел. Недавно прошел дождь, мокрые волосы облепили голову Спатиале, отчего девушка выглядела незнакомой, почти чужой. И выражение ее лица было странным, сосредоточенным, даже хмурым, словно она вдруг проснулась пасмурным утром и внезапно поняла, как тяжела жизнь.

Быстрый переход