Коварно внедрившись в смолистый древесный запах моего сна, до моих ноздрей донеслось отвратительное зловоние – его источникнаходился где-то поблизости. Приподнявшись, я открыла глаза и тут же сощурилась от яркого света дня. Когда глаза привыкли к свету, я увидела рядом с собою какое-то беспрерывно фыркающее косоглазое животное огромных, просто пугающих размеров. Мерзкий запах и не менее мерзкий скрежет, который производила эта тварь, непрерывно ковыряясь в земле всеми четырьмя конечностями, убедили меня в ее недобрых намерениях.

Прекрасный сон сменился кошмаром. Я прикрыла глаза, надеясь, что вернется прежнее видение. Странно, но моя «подушка» передвинулась. Я огляделась и, потрясенная, замерла, обнаружив подле себя Шиа Янгера. Приподнявшись на локте, он пристально смотрел на меня и широко улыбался. Мои глаза широко раскрылись, когда я поняла, что камень, на который опиралась моя головушка, на самом деле – его голое бедро.

– О Боже, – застонала я, вспоминая, что произошло совсем недавно.

Господи, что я наделала!

Я снова откинулась на траву и замерла, прикрыв глаза ладонью. Все было слишком реально, чтобы быть кошмаром: животное, стоявшее над нами, снова зафыркало, подняв новую волну отвратительной вони.

– Я вижу, тебе понравилась буйволица Джеба, Синдерелла, – сказал Шиа. – Она, должно быть, ночью вышла из загона. Я не думаю, что этим она нанесла какой-нибудь вред – если только не добралась до той силосной кучи. Джеб говорит, что она бывает иногда своенравна и даже ломает ограду, когдак ней долго никто не приходит. Двигай отсюда, Синди, ты подошла слишком близко.

Я не знала, что такое силосная куча, но, кажется, Шиа имел в виду стог сена, стоявший неподалеку.

Наконец-то удосужившись осмотреть свое ложе, я обнаружила, что лежу совершенно голая на траве, и царапины на моих руках отнюдь не плод моего воображения, а плод ночных забав в стоге сена.

– Мой Бог, – снова застонала я, тщетно пытаясь хоть как-то прикрыться руками.

– Моя одежда, – прохрипела я.

– Сушится там.

Я проследила, куда указывал его взгляд. Возле коровы сразу за ней виднелось упавшее дерево, и его вывороченные из земли корни жалобно торчали вверх. На другом конце на ветвях покоилась наша выстиранная одежда, включая мои трусики и бюстгальтер.

Я покраснела.

Не может быть...

Шиа усмехнулся и потер себе затылок, вспоминая, как он поставил изрядную шишку, стукнувшись в порыве сладострастия о то самое бревно. Затем он встал и, нисколько не стесняясь, совершенно голый зашагал к дереву; походка его была мягкая, как у кота. Тело мое будто прошила автоматная очередь, стоило мне – первый раз в жизни! – увидеть при свете дня его великолепное тело.

Пока Шиа одевался, я, наблюдая за ним, поняла, что за ночь он, должно быть, выстирал всю нашу одежду: ослепительно-белые полы его рубашки резко контрастировали с матовой бронзой кожи.

– Ну и грязи там было! Пришлось повозиться! – крикнул мне Шиа, указывая на одежду.

Грязи. О Боже. Звук раскалываемой древесины вдруг усилился в моем мозгу, превратившись в бесконечное мерзкое жужжание циркулярной пилы. Я вновь как наяву увидела себя и Шиа – сцепившихся в неистовой страсти. Грязь, стог сена, бревно... Господи, какого он теперь обо мне мнения? Конечно, ни одна южная леди, сохрани она хоть каплю самообладания, не стала бы вытворять такое. Я перешла все возможные рамки – даже для женщины девяностых годов, хоть в какой-то степени уважающей себя.

Конечно, было уже очень поздно искать оправдание. Ему хорошо известно, что такое две сотни градусов. Я сейчас объясню, что это все усталость и алкоголь, и он поймет, что я не такая.

С помощью клока сена Шиа пытался соблазнить Синдереллу выйти из бурьяна, но она не думала соблазняться, а лишь с независимым видом жевала жвачку.