10. Два рыбака

Глава, в которой Дэвид выдает плод своих наблюдений

Судя по всему, особо важное событие раз и навсегда определяет возраст города. Даже если он продолжает меняться, его стиль достигает своего расцвета в определенный исторический момент и любые последующие изменения уже не могут повлиять на его своеобразный характер: век Перикла для Греции, Возрождение для Флоренции, XIX век и бель-эпок для Парижа с его авеню, обсаженными деревьями, и шестиэтажными домами — бесконечная вариация одной и той же модели.

Конечно, можно сожалеть об уроне, который причинил Парижу барон Осман, вспоровший живот старому городу, чтобы построить буржуазные кварталы. Но век спустя образ Парижа и представление о нем ассоциируются с созданной им планировкой города. Аккуратный лабиринт связывает вокзалы с садами, сады с парками, площади с ресторанами. Гуляющий легко почувствует ритм этого города, который вырос одним махом вместе со своими бутиками на первых, с балконами на третьих этажах, с театрами на бульварах, со своими оцинкованными крышами и линиями метро, идущими параллельно проспектам. Тот же парижский стиль связывает старые паперти эпохи Реставрации, балюстрады стиля модерн и фасады ар-деко. Все, что было построено между 1800 и 1950 годами, в основном сформировало универсальный характер этого города. А то, что было сооружено во второй половине XX века, кажется второстепенным и лишним, не способным усилить своеобразие Парижа. Новые величественные сооружения играют второстепенную роль. Они пытаются занять свое место, но каждый уголок города напоминает жителям о руинах старого мира.

Современный европеец живет в состоянии шизофрении. Он вырастает в городе, полном воспоминаний. Он хочет жить одновременно прошлым и настоящим. Живя под сенью прошлого, он ищет примеры для подражания в новом, банальном образе жизни, который, словно плесень, распространяется по руинам.

Провинциальная Америка оказывает влияние на приходящую в упадок провинциализирующуюся Европу. Прежняя красота превратилась в специфическую культурную особенность…

В которой герои снова едут к морю

Дэвид перечитал эти строки, написанные аккуратным почерком синими чернилами. Под двумя рукописными страницами лежала стопка белой бумаги, манившая его развить и аргументировать свои мысли, чтобы описать впечатления от поездки во Францию.

Задумавшись, он медленно перевел взгляд к окну и стал смотреть на картину, раскинувшуюся у него перед глазами. Слева мерцал в осеннем свете крутой склон белой скалы, поросшей красным кустарником. Вдали на плоскогорье поля обступили деревню с возвышавшейся над ней темно-серой колокольней. Внизу в сотне метров виднелся галечный пляж, на который щупальцами медузы наплывала, разливаясь и отступая, зеленая морская вода. Небо, затянутое тучами, постоянно меняло окраску. Белые птицы летели в одну сторону. Дэвид наслаждался, сидя за столом у раскрытого окна. Вернувшись к своим запискам, он вычеркнул последнюю фразу и заменил ее другой: «Красота остается…»

На лестнице раздался голос:

— Завтрак готов. Давай скорее, а то остынет!

Почему его друг так нервничает? На прошлой неделе он позвонил ему и пригласил на несколько дней на берег моря, на виллу Соланж:

— Ее дочь решила продать дом. Она предложила мне съездить туда в последний раз. Хочешь поехать со мной?

Дэвид колебался. Ему казалось бестактным в разгар осени попирать память подруги, умершей в начале лета. Затем он подумал, что эта обстановка будет благоприятствовать его работе, и явился на вокзал Сен-Лазар.

В пути он сразу же обратил внимание на лихорадочное состояние своего старшего друга, в котором тот пребывал после измены Сериз. Нервничая, француз всю дорогу звонил по мобильному, чтобы решить будто бы срочные дела.