Крыльцо виллы было занесено опавшими листьями. Надо было включить отопление, развести огонь в каминах. К вечеру Дэвид отыскал своего друга на теннисном корте в состоянии прострации. Это было очень поэтично. Все следующее утро француз, пытаясь успокоиться, провел спиливая сухие ветки, вскапывая и расчищая клумбы с удвоенным пылом, зная, что никогда больше сюда не вернется. С голым торсом, обливаясь потом и ворча, он предавался этой бесполезной работе под октябрьским солнцем. Дэвид спрашивал себя, почему этот сорокалетний человек постоянно переходит от эйфории к недовольству. Может быть, такой возраст?

После завтрака он взялся за дрова. Вооружившись пилой, он стал распиливать их. Дэвид, довольный своим творчеством, решил прогуляться до деревни.

Перед церковью стояли машины. Висевшие в переулках афиши сообщали о «празднике осени» и о «танцах на открытом воздухе». Идя на ритмичный звук, Дэвид вышел на площадь мэрии, где вокруг старых сельскохозяйственных машин собралась толпа неокрестьян. Вокруг паровых молотилок стояли ребятишки в традиционных костюмах и много женщин в кружевных чепцах, из-под которых виднелись пряди, обесцвеченные краской, купленной в соседнем супермаркете. Между аптекой и пунктом утильсырья стоял грузовик с акустическими колонками, откуда разносилась громыхающая ритмичная музыка. Мужской голос кричал в микрофон:

— Музыка на любой вкус от Пасифико!

Это было в Нормандии незадолго до 2000 года. В открытых дверцах фургона, как в передвижной бакалейной лавке, ди-джей, голый по пояс, танцевал, меняя диски. В бейсбольной кепке с козырьком, повернутым назад, он пел куплет и жестикулировал. На площадке скопилось много машин. Здесь собрались сельчане, а также жители пригородов, мечтавшие о Далласе в окрестностях Дьеппа — здесь недавно проложили автостраду. Парижане, прибывшие на уик-энд, танцевали; родители вслед за детьми. Несколько фермеров растерянно топтались поодаль.

Бар находился во внутреннем дворе школы. Дэвид заказал теплое пиво. В этот момент появилась группа умственно отсталых. Они пришли из расположенного по соседству специализированного центра в сопровождении воспитателей, подпрыгивая, в плохо сидевших на них костюмах. Больная трисомией невысокая кривоногая женщина пыталась подтанцовывать под ритм басов, покачивая своим бюстом вперед-назад; другая механически поднимала руки. «Все на костюмированный бал…» — доносилось из передвижки.

Один полупьяный фермер, выкатившийся из бара, как трактор, тащил свою жену за руку. Круглый как бочка, он задирал вверх свое раскрасневшееся от вина и от ветра лицо. Его пунцовый двойной подбородок утопал в толстой шее, белая рубашка с короткими рукавами трещала по швам; из рукавов, как два фантастических окорока, торчали розовые руки. Рубашка была заправлена в воскресные брюки с подтяжками, отвисшие на заду. Его жена покорно шла за ним. Она была в белых брюках и в расстегнутой сверху кофточке, с разбитой физиономией и седеющими волосами. Муж делал знаки крестьянам, стоявшим около танцплощадки. А затем его толстые, несмотря на опьянение, уверенно стоявшие на земле ноги ускорили шаг и потащили свою пленницу в гущу танцев: «Все на костюмированный бал…»

Два рыбака

Дэвид направился прочь из деревни. На автостоянке шпана в спортивной одежде курила сигареты и распивала бутылочное пиво. Трое охотников в камуфляжной форме — самый высокий был в черных очках — вышли из своего джипа и двинулись к танцплощадке.

Через десять минут американец оказался на крутом, обрывистом берегу, рядом простирались возделанные поля, на одном клочке из сырой земли еще торчала свекла.