— Но, быть может, люди, которые являются к вам, не считают свою потребность грехом?

Габриэль перегнулся через маленький круглый столик.

— А вы, мадемуазель?

— Это не грех.

Знакомое выражение затуманило безупречное лицо. Такое же, как бывало у Майкла. Отчасти боль, отчасти сожаление.

— Задавайте ваш вопрос, мадемуазель.

Сердце Энн учащенно забилось.

— Вы утверждаете, что месье д'Анж — ваш друг, но собираетесь обсуждать со мной Майкла за его спиной.

— Хочу, чтобы вы поняли.

Что именно? Энн заметила, что детский плач стих. По залу прошел холодный сквозняк: кто-то из посетителей вышел.

— Хорошо, тогда ответьте мне вот что. Каким образом вы с вашим другом занялись вашей прежней профессией?

— Встретились по дороге в Париж два беглеца. Ни у того, ни у другого не было ни еды, ни денег. Тогда нас подобрала мадам — если угодно, сводня, — взяла к себе, накормила, одела и научила всему, чтобы мы сумели ей потом отплатить.

Беглецы?

— Сколько вам было лет?

Ее вопрос не заставил дрогнуть его длинные темные ресницы.

— Тринадцать.

Энн почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица.

— Совсем дети.

Уголки его губ приподнялись в насмешливой улыбке, точно так же улыбался Майкл.

— Мой друг к тому времени приобрел достаточный опыт. Он любил женщин, любил чувственные эксцессы, и не верьте, если кто-нибудь станет утверждать обратное.

Энн не поверила Габриэлю.

— А вы?

Но тут подскочил официант и звякнул подносом. Нервный юноша поставил перед ними простые белые чашки и блюдца. Они были сделаны из чего угодно, но только не из фарфора и предназначались для использования, а не для ублажении взора своей красотой. Появилась новая тарелочка — долька лимона скатилась с нее на стол. Энн посторонилась, чтобы официант постелил под ее блюдце белую льняную салфетку. Габриэль не отклонился ни на дюйм.

Руки официанта заметно тряслись, когда он обслуживал заносчивого гостя. Не спрашивая разрешения, он схватил чайник и стал наливать в чашку. Горячая вода хлынула на блюдце.

— Я сама разолью, — коротко приказала Энн. — Ты свободен.

Чайник стукнул о металлическую крышку.

— Слушаюсь, мэм.

Волнуясь не меньше официанта, Энн ухватилась за изогнутую ручку. Габриэль предупредительно поднял блюдце и. чашку. Изящно, словно никогда не жил на улице, как недавно признался. И в тринадцать лет не начал от нужды продавать свое тело.

Энн про себя размышляла: что, собственно, се так поразило? Тринадцать лет — возраст совершеннолетия английских девушек. С этой поры они имеют право продавать свои услуги и их нельзя привлечь по закону. Чем же юноши хуже девушек? Энн аккуратно поставила тяжеленный чайник на стол.

— Молоко, месье?

— Нет, спасибо.

— Сахар?

— Пожалуйста, три кусочка,

Пожалуйста… Спасибо… Как они вежливы друг с другом.

Энн положила сахар в его чашку и еще два кусочка себе. Габриэль не стал ждать, пока она предложит ему лимон, и потянулся за ним длинными изящными пальцами.

— Яне хочу и не нуждаюсь в вашей жалости, мадемуазель.

Она аккуратно расправила на коленях салфетку.

— Я вам ее не предлагаю.

— Вы не похожи на даму, которая скрывается от правды.

Энн поняла, что все еще комкала в кулаке платок и до сих пор не сняла перчаток. Дурной тон — пить чай в перчатках. Она опустила в сумочку платок, стянула перчатки, положила их под салфетку и только после этого ответила:

— Я не испытываю к вам жалости, месье.