От красной жидкой почвы поднимались клубы пара. Воздух был удивительно душист, словно бокал горячего сидра со специями. Старик Бартоломью объяснил, что здесь выращивают пряности. В каждой из деревень, мимо которых они проезжали, стоило только затормозить из опасения наехать на собаку, цыплят или коз, сразу появлялась какая-нибудь старуха или ватага прыскающих мальчишек и, подступив вплотную к машине, предлагали купить пряности. Темнокожие руки потрясали перед ними корзинками домашнего плетения, где лежали мешочки с блестящими коричневыми мускатными орехами, лавровым листом, оранжевым мускатным «цветом», коричневыми веточками гвоздики, шариками прессованного какао.

Но здесь она увидела только бананы.

– А где же деревья какао?

Бартоломью заулыбался. Складки кожи на его черном лице сразу изменили конфигурацию, сложившись в новые узоры борозд и излучин. С совершенно белыми волосами, тощий и исчерченный морщинами, как серпантин, по которому они только что ехали, одетый в обтрепанные шорты и линялую желтую майку, которая сидела на нем, будто провисшая палатка, он казался столь же древним, как сами джунгли. «Настоящий щелкунчик», – подумалось ей. Анри как-то говорил, что без Бартоломью не было бы и плантации. Старый надсмотрщик знал, кажется, каждую яму и тропинку в этих джунглях. Он мог вывезти груз даже тогда, когда дорога была непроходима. А когда рабочих нельзя было найти, Бартоломью приводил на поля своих, казалось, бесчисленных кузенов, племянников и внуков. По дороге сюда, в своем заляпанном грязью «джипе», Бартоломью с гордостью рассказал ей, что пережил пять жен, имеет восемнадцать детей и сорок два внука.

«Хоть снег на крыше – печь пылает», – подумала Долли.

– Какао? Они спрятались под листья бананов, – объяснил он с глубокомысленным кивком.

Выбравшись из «джипа», чтобы осмотреться, она почувствовала, что колени едва держат ее. К горлу подступила тошнота, все замелькало в глазах. Жара казалась плотной, густой, как пена, и липла к телу. Ее открытое хлопковое платье в мелкий горошек сразу стало путаться в ногах, тяжелое и влажное, как вывешенное на просушку белье после стирки. В воздухе пахло свежевскопанной землей и прелыми листьями. Она надела широкополую шляпу из итальянской соломки с широкой лентой в мелкий горошек, концы которой спускались к самым лопаткам. Жара хотя и угнетала, но в то же время доставляла удовольствие, наполняя все тело тяжелой чувственностью, предвкушением интимного свидания.

Прикрыв глаза, которые не выдерживали столь яркого света даже через очки, она снова подумала: «Господи, неужели я смогу оставить его?» Бартоломью тронул ее за руку: – Все в порядке, мисс? Мы спускаемся. Она покорно влезла в машину, и «джип» двинулся по топкому разъезженному ответвлению от основной дороги, идущему вниз сквозь сплетение ветвей и корней, которые обступили ровные ряды банановых пальм. Одинокое хлебное дерево, которое она сразу узнала, потому что Бартоломью уже показывал ей его, обозначало место, где кончалась дорога. Дальше шла узкая тропка, ведущая на плантацию. От сбитых мотыгой стеблей поднимался душистый запах.

– Это вон те цветы так пахнут, – сказал Бартоломью, останавливая двигатель и указывая костлявым пальцем на яркие пятна среди непроницаемой зелени.

– Никогда не вдыхала такого изумительного запаха, – сказала Долли. – Как они называются?

– «Подпрыгни-и-поцелуй», – ответил старик, лукаво улыбнувшись, так что па солнце блеснул его золотой зуб.

Долли покраснела и подмигнула ему, давая понять, что очень признательна за секрет, который он сохранил по ее просьбе.

А Бартоломью уже показывал на что-то под ее ногами, и на его темном лице выразилась озабоченность.