Никаких изменений не последовало. Стекло было абсолютно целым и невредимым.

— Так, что выходит мне, подсунули туфту? — спросил мэр.

— Нет, у тебя нож из дамасской стали, а мой — булатный, с примесью карбида молибдена. Я этим ножиком побрею медведя без мыла от хвоста до ушей, а ты своим только зайца. Усекаешь разницу?

Мэр ухмыльнулся и, почесав затылок, сказал:

— Ну, а в общем….

— А, в общем пойдет. Жене отдам, пусть картошку чистит, — ответил росомаха шутя.

— Я тут к тебе, Михалыч, по делу приехал.

— Ага, и прокурора с собой привез вместе с хозяином зоны, видно готовишь мне местечко?

— Перекрестись, Иван Михайлович, а что я мог сделать? Ну любят они твоих баб и баню! — ответил мэр.

— Они, Васильевич, любят на халяву водки нажраться, да моим девкам пирожки вылизать, — сказал Росомаха и засмеялся. — Одним словом скажу — пиздолизы твои друзья.

— А ты откуда знаешь?

— А у меня, Васильевич, кругом видеокамеры стоят. Вот мы с тобой здесь стоим, а нас сейчас четыре камеры в этот момент снимают.

— Что, компромат собираешь? — спросил мэр, с опаской оглядываясь по сторонам.

— Да не боись, Василевич, на хрена мне компромат!? У меня денег столько, что я любого куплю. Ты вот погляди лучше, мэр, красота-то какая! — сказал Иван Росомаха и показал на крыльцо.

Там на ступенях терема стояли в сарафанах и кокошниках три русские красавицы. Их губы были накрашены красной помадой и смотрелись на фоне унылого весеннего антуража ярким пятном.

Девки на заимке у Росомахи проживали постоянно. Они всегда в боевой готовности встречали дорогих гостей. Словно ансамбль Бабкиной они на работу выходили в русских сарафанах с кокошниками на голове. Их задачей было очаровывать своей красотой заезжих и заморских бизнесменов, создавая национальный русский антураж.

— Ты вот, Васильевич, со своей бригадой какими судьбами ко мне прикатил? — спросил Росомаха. — Я чую, барин, что у тебя ко мне какие-то заморочки? Не так ли?

— Михалыч, ты же знаешь — сегодня суббота, вот решили мы с мужичками рыболовный сезон открыть, да в твоей чудной баньке попариться. Что не пустишь, князь таежный, нас?

— Эх, Васильевич, да ты глянь, два дня как «шуга» прошла. Лед вон еще на берегах лежит, рыбалки пока не будет, вода большая. Еще отдельные ледышки по реке плывут. Ты же не хочешь, как «Титаник» на айсберг напороться да затонуть тут посредине? Скажут потом опять, что Росомаха мэра утопил — баксы поделить не могли. Мне эти ужастики про мою персону, уже вот, где сидят. Зверь кого в тайге задерет, говорят, это я убил. Кто-то самогоном обопьется, тоже, говорят, Росомахи работа. Скоро мной, как «бабаем» детей будут пугать.

— Ладно, ладно! Тебя же еще ни разу ни в чем не обвинили. А рыбачить мы с берега на тротиловую удочку будем. Ты скажи своим мордоворотам, пусть нам местечко покажут, в какой омут бомбу бросить. А мы тут пока шашлычок из таймешка организуем.

— Ты, Васильевич, таймешка хочешь, или может мне в своих закромах пошуршать? Тут вчера мои бойцы годовалого медвежонка завалили. Жаль, худоват малость, не успел за два месяца жиры-то нагулять, но на шашлык я думаю, пойдет. Не побрезгуешь?

Иван вытащил радиостанцию и отдал распоряжение. Его работники засуетились, чтобы ублажить дорогих гостей. Не каждый раз на заимку приезжает прокурор, начальник колонии и сам голова местной администрации Семенов.

Через несколько минут из трубы бани уже валил густой дым. Внутри беседки, изготовленной специально для таких целей, мужичок в фуфайке и лаптях со знанием дела раскладывал в мангале костерок.