«Смерти достоин князь Василий Шуйский!» — приговорила дума.

* * *

И что за судьба у инока Варлаама? То его бояре по всему свету с тайными грамотами гоняют, то царевич в обозе возит, а нынче, как сговорились, все о нем забыли.

Варлаам утреню отстоял на паперти Благовещенского собора, никто и копейки не подал. Что за жизнь?

Горько вздохнул Варлаам:

— Все в руце твоей, Господи…

День начался жаркий, солнечный. Разомлел Варлаам, кожа под редкой русой бороденкой нестерпимо чешется. Подрал ногтями, зевнул. Медленно пересек мощенный булыжником кремлевский дворик, очутился у Боровицких ворот. Постоял недолго и поплелся через Охотные ряды в Кузнецкую слободу.

От бродяжничества совсем похудел Варлаам. На длинном и тощем теле обвисла старая ряса, а из-под клобука рассыпались по плечам жидкие волосы.

Идет инок, в одной руке посох, в другой пустая торба. У Артамоновой кузницы задержал шаг. В открытые двери увидел Артамошку. Тот тоже монаха заметил, позвал. Варлаам посох к стене приставил, сам на порожке уселся. Агриппина, видно, догадалась, что в брюхе у монаха пусто, вынесла ржаную лепешку с луковицей. Жует Варлаам, жалуется:

— Раньше с царевичем един кусок хлеба, случалось, делили, а теперь, едва сунулся в царские хоромы, взашей вытолкали, к Голицыну завернул — псов лютых напустил. Чуть не загрызли!

Артамон пошутил:

— Ты, по всему видать, ждал, что царь тебя лобызать будет, ан под зад коленом получил.

Варлаам, будто шутку не заметил, сказал:

— Поди, не забыл, Артамошка, как мы с тобой в Самбор хаживали? Ох-хо, сколь земель истоптано!.. — И монах пошевелил узловатыми пальцами босых ног.

— Не запамятовал я… И посулы царевича помню.

— Знай, сверчок, свой шесток, Артамошка. Одначе не таким, как мы, боярам и тем перепадает… Поди, знаешь Шуйского? Вот и его казнить будут!

Артамон взялся за мехи, качнул. Загудело. Разгорелись угли. Промолвил, глядя в огонь:

— Слыхивал…

— Князь Василий царевича Димитрия в самозванстве уличил.

Артамон качать перестал, затрясся в смехе:

— Ах, едрен-корень, а не правда ли княжьи слова?

— Свят, свят, — перекрестился инок и засуетился. — За хлеб и за ласку, Агриппина, кланяюсь. Где мой посох? Пойду. Греха с тобой наберусь!.. Попридержи язык, Артамошка, ябедники кругом бродят.

* * *

Неугомонная воробьиная стая, густо усеявшая деревья, что росли под окнами опочивальни, спозаранку устроила драку. Отрепьев пробудился, открыл глаза и, уставившись в расписанный красками потолок, долго слушал птичью возню.

Скинул одеяло, поднялся, потянулся до хруста. С помощью дьяка Власьева принялся одеваться.

— О чем люд на Москве поговаривает, Афанасий?

— Вчера ляхи в Красном селе торговую лавку купцов Ракитиных разнесли, дочиста пограбили. Пожаловались они гетману Дворжицкому, а тот без внимания. Намедни на торгу литвины буйствовали, мужиков задирали.

Отрепьев перебил:

— Не то слышать от тебя хочу, о Шуйском какие речи толкуют?

— Всякие, государь, — замялся Власьев.

В приоткрытую дверь заглянул Голицын:

— Здрав будь, царь Димитрий Иванович!

— А, князь Василий! В самый раз. Ну, входи, входи! Мы вот тут с Власьевым о Шуйском разговор затеяли. Что мыслишь?

— Справедлив приговор, заслужили Шуйские. Однако думаю, государь, ежли ты князя Василия от смерти избавишь, люд в тебе еще боле уверится, станут сказывать: вот царь истинный, обидчиков своих и тех милует, а Шуйскому посрамление выйдет.

— Слова твои истинные, князь Василий, — подхватил Власьев.