Я признателен ему за его деликатность, ибо круг слушает нас с возрастающим неодобрением.

Через несколько секунд я снова заговариваю:

– Вы хотите сказать, что экипаж мог бы взбунтоваться против этого полета в никуда и решиться на самовольную посадку?

– Да, – говорит Робби, – именно это я и хотел сказать. Поручить такой полет людскому экипажу значило бы пойти на определенный риск, а при автоматическом управлении самолетом он полностью исключен. – И, выдержав паузу, добавляет: – Автоматическое пилотирование целиком подчиняет нас произволу Земли…

Мы замолкаем, и хотя беседа ведется нами вполголоса и носит сугубо приватный характер, она вызывает в круге две совершенно противоположные, но в равной мере живые и быстрые реакции.

– Очень прошу вас! – скорбным тоном восклицает Мюрзек, поднимая на Робби полный упрека взгляд. – Не говорите о «произволе» Земли! То, что вы называете произволом, – это высшая воля, которую мы просто не способны понять.

Это выступление явилось для меня неожиданным, оно показывает, что меньшинство, в которое наряду с нами входит Мюрзек, тоже расколото разным пониманием проблемы. Но у меня нет времени вникать в оттенки этого несходства. В разговор в свою очередь вступает Караман, который вещает официальным тоном.

– Господа! – говорит он, полуприкрыв веки и подергивая губой; при этом он не смотрит на Робби и обращается только ко мне. – Я не буду от вас скрывать, что я в высшей степени сдержанно отношусь к фантастическим гипотезам, которые я сейчас услышал. Вполне возможно, что наш чартерный рейс выполняется не по тому маршруту и не по тому расписанию, какими следуют самолеты регулярных рейсов, но я не вижу никаких серьезных оснований считать, что самолет не прибудет к месту назначения.

Он повторяется, этот Караман. Все это он уже говорил, если не считать крохотной вставки о «маршруте и расписании» – аргумента, который он только что с трудом отыскал, чтобы хоть что‑то противопоставить рассуждениям Мюрзек. Находка запоздалая и не слишком удачная, ибо, если только не пытаться перекраивать географию, вряд ли существует большой выбор путей из Парижа в Индию.

Караман высказался в очень суровом тоне, и круг, включая Блаватского, выражает свое одобрение с жаром, которого он до сих пор еще не выказывал. А Робби внезапно начинает смеяться тем своим мелодичным пронзительным смехом, который, должен признаться, легко может вывести людей из себя. Да я и сам нахожу его манеры достаточно неприятными, особенно когда наблюдаю вблизи весь этот спектакль – эту мимику, подскоки и раскручиванья, которыми он сопровождает свой смех. Отсмеявшись, Робби окончательно приводит меня в замешательство, ибо он придвигает свое лицо к моему так близко, что мне кажется, будто он собирается меня поцеловать. Этого он, слава Богу, не делает, а тихо говорит мне в самое ухо насмешливым тоном:

– Как они все упорно держатся за эту старую добрую легенду о Мадрапуре!

Его фраза мне почему‑то не нравится. У меня такое чувство, что она задевает также меня и мои убеждения, хотя теперь я почти уверен, что мы никогда в Мадрапуре не приземлимся.

Я хочу перевести разговор на менее опасные рельсы и говорю совсем уже тихо, чтобы не навлекать на себя новой вспышки враждебности со стороны круга:

– Но какой, по‑вашему, смысл в том, что мы находимся здесь? Чему мы служим? Не являемся ли мы подопытными кроликами научного эксперимента?

– Ах, мсье Серджиус! – откликается Робби с состраданием в голосе. – Опять вы впадаете в научную фантастику!

Вероятно, из‑за своего состояния я сделался более раздражительным, потому что отвечаю ему весьма ядовито:

– Послушайте, Робби, не говорите со мной таким тоном.