Я не уловил начала диалога. Должно быть, в это время я задремал. Меня разбудили боевые приготовления миссис Банистер, когда противник, доверчиво и без должного прикрытия, подступил к ее стенам. Если он воображает, что ему немедленно откроют ворота и восторженно встретят цветами и развевающимися на ветру стягами, он ошибается. Миссис Банистер сидит в своем кресле очень прямо, плечи откинуты назад, грудь, точно нос корабля, выставлена вперед, руки лежат на подлокотниках, вся ее поза выражает герцогское достоинство, и японские глаза грозно взирают на все, как две узкие амбразуры в крепостной стене. Под ее маленьким, остреньким и весьма опасным носом, обнажая мелкие плотоядные зубы, с обманчивым обаянием змеится улыбка, голова повернута к соседу с выражением благосклонной снисходительности, что обеспечивает ей огромное военное преимущество, так как именно с этой высоты и обрушатся сейчас на красавчика итальянца ядовитые замечания, заготовленные ею впрок на ее бастионах. А он, широкоплечий, отлично сложённый, в своем почти белом костюме, с хорошо завязанным галстуком, гордый своими благородными чертами римского императора, мужественными и одновременно немного вялыми, – он, разумеется, ни о чем не подозревает. Да и как ему не быть уверенным в себе после всех тех авансов, которые были ему сделаны, после всех завлекающих взглядов, легких прикосновений, пожатия рук и смущенных ужимок?

Не знаю, с чего начал Мандзони свою первую схватку, но вижу, чем она для него обернулась, – пожалуй, обернулась довольно плачевно. Контратака ведется на его родню; должно быть, это копье долго начищалось до блеска, прежде чем было пущено в ход.

– Происходите ли вы, – говорит миссис Банистер, – от знаменитого Алессандро Мандзони?

Вопрос задан свысока и небрежно, словно миссис Банистер заранее знает, что ее собеседник никак не может похвастаться столь поэтическим и, сверх того, благородным родством. Захваченный врасплох, Мандзони совершает первую ошибку: он не решается ни отстаивать свое право на честь, которой за ним вроде бы не признают, ни полностью от нее отказаться.

– Может быть, и происхожу, – говорит он неуверенным тоном. – Вполне возможно.

Ответ крайне неудачный, и мы все понимаем, что речь идет просто об однофамильцах. Это придает миссис Банистер сил для дальнейшего наступления.

– Ну как же, – говорит она с еще большим высокомерием. – Тут нет ни «может быть», ни «вполне возможно»! Если бы вы происходили от прославленного Мандзони, который принадлежал к древнему дворянскому роду в Турине и писал такие дивные стихи, – (которых она не читала, я в этом уверен), – вы бы это знали! Сомнения здесь неуместны!

– Ну что ж, будем считать, что я от него не происхожу, – говорит Мандзони.

– Тогда, – не унимается миссис Банистер, – вы не должны были давать нам повод предполагать обратное. – Здесь она позволяет себе усмехнуться. – Вы ведь знаете, – продолжает она, – я далека от снобизма. – (Мандзони в растерянности глядит на нее.) – Вы можете быть вполне приличным человеком и не происходить от Мандзони. Только не нужно хвастаться.

– Но я не хвастался! – восклицает Мандзони, возмущенный такой несправедливостью. – Эту тему подняли вы, а не я.

– Да, подняла ее я, но своим двусмысленным ответом вы поддержали мою неуверенность, – говорит миссис Банистер с улыбкой, которая ухитряется быть насмешливой и кокетливой одновременно.

– Я сказал первое, что мне пришло в голову, – лепечет вконец смущенный Мандзони. – Я не придал значения вашему вопросу.

– Как, синьор Мандзони, – с деланным негодованием говорит миссис Банистер, – вы не придаете значения тому, что я говорю? Почему тогда вы вообще разговариваете со мной?

Несчастный Мандзони, покраснев до ушей, пытается в свое оправдание что‑то сказать, но ему не удается закончить ни одну из фраз, которые он начинает.