Не буду сейчас – во всяком случае, в подробностях – рассказывать свой сон; он был тягостен и неоригинален. И крутился, хотя и в разных вариантах, вокруг одной‑единственной темы – вокруг пропажи.

Я на вокзале, я ставлю на пол чемодан, чтобы взять билет. Я оборачиваюсь. Чемодан исчез.

Место действия меняется. Я брожу по многоярусной автомобильной стоянке у площади Мадлен в Париже. Я не могу вспомнить, на каком уровне я поставил машину. Я обхожу все подземные этажи. Машины нет.

Я гуляю вместе с бортпроводницей в лесу Рамбуйе. Очень высокие папоротники. Я иду впереди, пробивая ей путь. Оборачиваюсь. Ее уже нет. Я зову ее. Вокруг сгущается туман, и одновременно наступает ночь. Я зову ее снова. Поворачиваю обратно. Раза два или три, в разных направлениях, я вижу среди деревьев ее силуэт. Я всякий раз устремляюсь ей навстречу. Но по мере того как я пытаюсь приблизиться к ней, ее силуэт отступает. Я как безумный бегу – она совсем исчезает во мгле.

Просыпаюсь с бешено бьющимся сердцем, весь в поту. Бортпроводница спокойно сидит на своем месте. Во всяком случае, ее телесная оболочка. Но где она сама, эта женщина, что живет по ту сторону своих опущенных глаз? Или своей – такой похожей на искреннюю – улыбки.

Я отвожу глаза, я замечаю Пако, его гладкий пламенеющий череп, его глаза, вылезающие из орбит под напором гнетущих его мыслей.

– Как получилось, – говорит он, глядя на Карамана, – что в Париже для меня оказалось невозможным найти карту Мадрапура?

– Вам бы это не удалось и в Лондоне, – говорит Караман, кривя губу. – Единственные карты этого региона – индийские, а правительство Индии не признает существования независимого Мадрапура. На картах даже такого названия нет.

– В таком случае, – говорит Пако с широкой улыбкой, – если такого названия нет на картах, откуда мы знаем, что Мадрапур существует?

Караман в свой черед тоже улыбается, сохраняя при этом чопорный вид.

– Я полагаю, – говорит он с иронией, – это произошло потому, что туда уже кто‑то ездил.

После чего опять наступает молчание, и кажется, будто ирония обращается, как бумеранг, на самого Карамана. Похоже, что никто из пассажиров нашего самолета не бывал в Мадрапуре, а если кто‑то и был, не считает нужным об этом сказать. Я гляжу наугад на Христопулоса, но его лицо, надежно укрытое беспокойно бегающими глазками и огромными усами, непроницаемо.

– Мадемуазель, – говорит Бушуа, изможденный компаньон Пако, – был ли уже до этого хотя бы один рейс на Мадрапур?

– Дорогой мой, ведь бортпроводница уже ответила на ваш вопрос, – говорит Пако с нетерпеливостью, которая меня удивляет. И продолжает таким же раздраженным тоном: – Она еще раньше сказала, что это первый полет! Правда, мадемуазель?

Бортпроводница утвердительно кивает головой. Я отмечаю, что лицо ее снова утратило живые краски и она судорожно вцепилась ногтями в юбку. Непонятная реакция: в конечном счете, ее ли вина, что наш полет является первым?

– Истина такова, – говорит Блаватский, который, кажется, на сей раз не очень уверен в себе, – истина такова, что о Мадрапуре мы знаем лишь то, что нам сообщило в своем письме ВПМ. Индия об этом безмолвствует. И Китай тоже.

– Что такое ВПМ? – неожиданно спрашивает миссис Банистер с беспечной небрежностью.

Мы все немного удивлены, что левый полукруг вторгается в беседу, которую ведут между собой мужчины правого полукруга, однако удивление быстро проходит, и Караман учтиво, но с оттенком снисходительности отвечает:

– ВПМ – это Временное правительство Мадрапура. Так вы француженка, мадам? – добавляет он. – Я думал, что вы американка.