Агдавлетов досадливо поморщился. Как странно, когда они вместе стояли на сцене, казалось, что темпераменты в их семье идеально совпадают – страсть плескалась в каждом его аккорде, в каждой взятой ею ноте. А здесь, в домашних декорациях, она была слишком звонкой, слишком шумной на фоне мрачного, застывшего в кресле супруга.

Доктору стало неудобно. Ему показалось, он присутствует при семейной ссоре, хотя не прозвучало ни одного резкого слова. Напряжение между Агдавлетовыми чувствовалось физически.

– Мария, оставь нас с доктором наедине, пожалуйста. – Марат Алиевич любезно улыбнулся, но и в глазах, и в тоне сквозило недовольство.

Госпожа Агдавлетова, кажется, не обиделась. Должно быть, привыкла. Когда двери за ней закрылись, Марат Алиевич стер с лица дежурно-вежливую улыбку и пристально взглянул в глаза собеседнику.

– Сколько, Борис Аркадьевич?

Доктор оторопел. Судя по обстановке и всему, что он знал об Агдавлетове, финансовый вопрос должен был быть последним, что волновало бы его в таких обстоятельствах.

– Признаться, я не знаю точных цифр. Можно узнать в регистратуре клиники. Я закажу полную калькуляцию. Но мы учреждение государственное, и по медицинскому полису… В конце концов, ваши звания, заслуги тоже должны учитываться, и…

– Сколько мне осталось?

Теперь Агдавлетов уже не скрывал раздражения. Выпрямился в кресле. Смотрел в упор и явно ждал честного ответа. Что ж, Борис Аркадьевич в силу профессии тоже не любил ходить вокруг да около, хотя врачебная этика порой и заставляла.

– Без операции – полгода. Это максимум.

– А с операцией – пара лет?

Прозвучало с насмешкой. Борис Аркадьевич почувствовал некоторое раздражение. Как будто результат его возможного труда – очень нелегкого, между прочим, уже заранее обесценивали. Как будто пара лет – это не много, не стоит внимания. Иные пациенты зубами выгрызают себе несколько дополнительных месяцев, торгуются с неизбежным до последнего. А этот сидит, приценивается.

– Не знаю, Марат Алиевич. Может быть, гораздо больше. Попытаться однозначно сто`ит. Операция в любом случае улучшит качество вашей жизни. Значительно.

По крайней мере, вы избавитесь от отеков и сможете ходить. Не уставать от пары шагов. А там уж как повезет. Все это он хотел добавить, но не добавил. Слишком хорошо умел читать по лицам. Агдавлетов и не скрывал эмоций.

– Боюсь, ваша операция не вернет мне ничего по-настоящему важного, – произнес артист, закуривая третью или уже четвертую за время их разговора сигарету. – А потому я не вижу в ней смысла.

Он сидел в своем пафосном кресле, такой невозмутимый, будто не произошло ничего особенного. Будто они обсуждали его ближайшие гастроли, которые могут состояться, а могут и отмениться. С видимым удовольствием курил, через две затяжки отпивая по глотку кофе. Для довершения богемного образа не хватало только рояля. Рояль стоял в холле – доктор видел его, когда шел сюда. Борис Аркадьевич чувствовал раздражение. В конце концов он востребованный специалист. Он провел сегодня две операции, отстоял почти шесть часов у стола. А еще текущие пациенты, бумаги, отчеты. Он давно уже мог быть дома. Тоже сидеть в кресле, пусть и не таком роскошном, и смотреть, что там опять вещают в телевизоре о паводках, урожае и угрозах американцев. А вместо этого вынужден уговаривать маэстро на жизненно необходимую операцию. Ну взрослые же люди…

– Марат Алиевич, времени на раздумья не так много, но оно все-таки есть. Мне кажется, вопрос слишком важный, чтобы рубить сплеча. Подумайте, посоветуйтесь с супругой. В конце концов можно проконсультироваться и у других специалистов.