Поэт обернулся и посмотрел на Жильбера с молчаливой похвалой.

Я кивнул.

— И потому поэты приносят неизъяснимый вред, — продолжал юноша. Он обратился к Фриссону. — Скажи, каких несчастий ты стал виною, поэт? Какие проклятия ты обрушил на головы ни в чем не повинных людей, работавших в мастерской твоего хозяина? Может, ты мастерил гроб, а потом в этом гробу ожил мертвец? А может, ты рубил лес, слагая в уме стихи, а потом там развелись лесные нимфы и принялись наводить страх на проезжих?

Фриссон повесил голову, но жевать, правда, не перестал.

— Стало быть, этот человек — ходячая катастрофа.

— О несчастный! — вдруг воскликнул Жильбер, обнаружив гораздо более сильное сострадание к поэту, нежели можно было ожидать от него — сквайра-здоровяка. — Ты обречен на вечные одинокие странствия.

Поэт кивнул. Глаза его заволокло слезами.

— Ведь я старался это превозмочь, добрый сквайр! Пробовал говорить без размера, перемещая ударения, пользовался расщепленными рифмами, раздельными рифмами, слагал стихи без рифм — и все безрезультатно.

— Ну конечно! — воскликнул я. — Ты просто создавал новые виды стихов и только добивался того, что творил еще более мощные чудеса.

Поэт в страхе посмотрел на меня.

— О да, мой господин! Дом мэра разлетелся на мелкие кусочки в одно мгновение. От моих слов рухнул забор у дома барона. Я пытался удержаться, прикусывал язык, сжимал зубы — но все было тщетно! Я ничего не мог с собой поделать — я все равно проговаривался. Меня выгнали из города, меня выгнали от городских стен, потом из провинции, а потом — о, горе мне — меня изгнали из моей родной страны Меровенса, и мне суждено погибнуть здесь, в этой дикой Аллюстрии!

— Но, — начал я, — но... но...

Жильбер хмуро посмотрел на меня.

— У нас только два фазана и одна куропатка, чародей Савл.

— Но! — отчаянно выкрикнул я. — Но ты же не обязан произносить свои стихи вслух!

Челюсть у Фриссона отвисла, он в ужасе уставился на меня.

— Но это же все равно что перестать кушать, милорд, — промямлил он и снова стал жевать.

— Пиши их! — взорвался я. — Почему бы тебе просто-напросто не записывать свои стихи? А потом читай, сколько влезет, но не читай те отрывки, которые покажутся тебе хоть сколько-нибудь опасными.

Казалось, Фриссон онемел.

— Он об этом никогда и не думал, — понял Жильбер.

— О, никогда, никогда! — прорвало Фриссона. — Так вот почему люди выучились писать!

— Ну, и не только поэтому, — ворчливо пробормотал я. — Были и еще кое-какие мелочи. К примеру, изобретение чернил, необходимость записывать на бумаге условия сделок, законы, историю. Но и к поэзии это тоже имело отношение, конечно.

— Можешь... ты можешь выучить меня? — срывающимся голосом спросил Фриссон.

Тут уж я уставился на него.

— Ты поэт и не умеешь читать и писать?

— Я никогда не задумывался о том, что это необходимо, — отвечал Фриссон.

— Что ж... Я слыхал о традиции устного стихосложения, но слыхал и об отходах от этой традиции. — Сказал я так, а сам задумался: что же это я сейчас такое возвестил — закат поэзии или расцвет ее истинной славы? — Несомненно, я научу тебя писать.

Ладно уж, чего там, управлялся же я с двумя десятками первокурсников, как-нибудь управлюсь и с голодающим поэтом.

И получилось! Фриссон оказался превосходным учеником. Знания он впитывал инстинктивно — образно говоря, как гусиное перо — чернила.