— Не так. Почти близкий к тому.

— Ладно, почти близкий. — Мэт попробовал пройтись. — Но я жив? Спасибо тебе, Манни.

— Ничего такого, — заверил его мантикор. — Для друга — все что угодно.

— Постараюсь при случае отплатить добром за добро. — Мэт обвел взглядом луг, где теперь считанные единицы держались на ногах. — Просто поразительно, как это прирожденные христиане так старательно нарушают Заповеди!

Мантикор вздрогнул.

— Ну пожалуйста! Если тебе обязательно надо употреблять крепкие словечки...

— Ах да, прости! — извинился Мэт. Он совсем забыл, что чудовище так долго пребывает во власти злых сил, что любые слова, имеющие отношение к добродетели, его просто-таки оскорбляют. — Наверное, открыто исповедовать христи... религию даже при новой власти никто не решается. Наверное, никто и не пробует.

— Не совсем так. Король Бонкорро известил всех, что не будет наказывать никого, кто бы кому ни поклонялся.

— А ему никто не верит. Они все думают, что то всего лишь приманка, чтобы выманить верующих, а потом казнить. Если тебя будут преследовать за веру сто лет подряд, станешь параноиком. И потом нет никакой уверенности, что в один прекрасный день Бонкорро не скинут и его место не займет какой-нибудь колдун-узурпатор, и что с ними будет тогда — с людьми, которые снова начали ходить в церковь? Но все же людей можно отличить по стилю жизни, по тому, как они ведут себя.

— Только не при старом короле, — возразил Манни. — Даже если люди втайне вели себя добропорядочно, они вовсе не хотели, чтоб кто-то об этом знал.

— Нравственность стала делом вкуса, да? А Бонкорро не увидел причин тут что-то менять.

— Никаких причин, кроме того, чтобы позволить тем людям, кто этого хочет, быть нравственными.

Мэт кивнул.

— Кроме того, нравственные люди не побросали бы жен и детей и не отправились бы маршевым порядком в Венарру. А дети бы так легко не взбунтовались против своих нравственных родителей и не убежали бы из дома.

— Вы бы сказали, что это нехорошо, — глубокомысленно изрек Манни. — Жизнь высоконравственная тут не в чести. Тут никогда и не пахло вашей северянской воздержанностью. Народ в Древнем Рэме жил жизнью, по вашим меркам, просто-таки преступной. Их потомки немного присмирели благодаря проповедям священников, но не так чтобы очень.

— Да, я слыхал про римские оргии, — кивнул Мэт, — но я слышал, что там присутствовали только те, кто мог себе это позволить.

— Чем скромнее кошелек, тем скромнее грешки, — согласился мантикор. — Только тот город назывался не Рим, смертный, а Рэм.

— Ах да, я забыл — здесь в схватке победил другой брат.

— «Другой брат»? — удивленно переспросил мантикор. — С какой это стати Рэм превратился в «другого брата»? Другой — это Ромул!

Мэт собрался было поспорить, рассказать Манни о том, что вся история Ромула и Рэма — миф, но тут его захлестнула волна неуверенности. В его-то универсуме это точно был миф, а здесь... а здесь мог быть совершенно официальный факт.

— Они были сиротами и их выкормила волчица, верней… Нет. Их вынянчила рысь.

Мэт переварил эту новость. На самом деле участие в этой истории волчицы считалось символом, отражающим самую суть натуры римлян, но в таком случае какую аналогию можно провести в этом мире? Рысь — такой же хищник, как волк, вот только охотится за более мелкой добычей и не так злобна, ну разве что когда защищает себя или детенышей.