— О ваше величество, вы поистине творите чудеса. — Ребозо не стал уточнять, какого рода чудеса, большей частью потому, что сам точно не знал этого. — Если вы можете добиться, чтобы в ваши сундуки ложилось больше денег при том, что вы понижаете налоги, это воистину чудо, и мне не следует спорить, а следует только сделать все по вашему приказанию. Но как быть, если дворяне соберут войска и пойдут на нас войной, сир?

— Тогда, — ответил Бонкорро, натянувшись, словно струна, — я сотворю одно из упомянутых тобой чудес.

— Нельзя же уничтожить колдовскими чарами целое войско!

— А ты не утверждай этого столь уверенно, мой канцлер, — тихо проговорил король. — К тому же уничтожать войска и не потребуется. Достаточно будет уничтожить тех, кто будет ими командовать.

— Но не сможете же вы избавиться от герцогов и графов!

— Почему же нет? Мой дед с легкостью проделывал такое. А потом точно так же, как он, я смогу заменить их людьми по своему выбору.

— Но тогда войска на вас поведут их сыновья!

— Тогда я уничтожу и сыновей, и внуков, и племянников, если понадобится, и все дворяне это прекрасно поймут. Они пока не испытывали моего терпения и, думаю, не решатся на это: они знают, я не святой, я не такой, как мой отец, и боятся, что я могу оказаться таким же жестоким и могущественным, как мой дед. Нет, Ребозо, — король уже успокоился, — я не думаю, что они взбунтуются.

Ребозо зазнобило: так бесстрастен был голос молодого короля, так холоден его взгляд. Казалось, что с ним разговаривает человек, высеченный из камня. Ребозо понял, что даже ему — а уж его-то король любил, если он вообще кого-то любил — не дано ответить наверняка на вопрос: сумеет ли король Бонкорро на самом деле уничтожить взбунтовавшееся войско или нет.

Однако канцлер ни на секунду не сомневался: Бонкорро способен уничтожить любого из дворян, замыслившего свергнуть его. Причем для этого королю даже не пришлось бы прибегать к помощи черной магии, поскольку любой из графов и герцогов настолько погряз в грехах, что силы Добра почти обязательно пришли бы на подмогу молодому королю в борьбе с врагами! На самом деле этим в какой-то мере исчерпывалась тактика Бонкорро: грех убиения он мог совершить без зазрения совести и тем самым давал своим подданным выбор. Хотите, дескать, быть хорошими — будьте ими! Он снимал с подданных груз отчаяния и страха и даже давал им почву для надежд. Поэтому на грани Добра и Зла король балансировал столь ювелирно, что даже сами источники магии пребывали в неуверенности — на чьей же он стороне! На самом же деле Ребозо подозревал, что этого не знал и сам король — или не знал, или решил не знать.

Но такого быть не могло. Ни одному человеку не дано остаться наполовину добрым, а наполовину злым дольше, чем на полминуты. Стоило такому человеку сделать одно доброе дело, и он подвигался на один шаг к Добру и Свету, и, чтобы удержать равновесие, нужно было незамедлительно вершить какое-то злое дело. Верно, Бонкорро решил не повторять судьбу своего отца, точно так же, как решил не повторять и судьбу своего деда, однако мерилом всех его деяний, похоже, служило благо народа, что в конце концов должно было, по понятиям Ребозо, привести молодого короля на сторону Добра.

Понимая это, канцлер должен был что-то предпринять, дабы предотвратить такую вероятность.

— Если вы собираетесь уничтожить такое количество монополий, ваше величество, вам следует уравновесить их введением еще одной монополии.

Бонкорро напрягся, однако слово «равновесие» успокоило его.