|
Когда подошли ближе, стало ясно, что запах здесь соответствует прекрасному виду: благоухание жимолости, сирени, роз, можжевельника и гиацинтов сливалось с приятным запахом, напоминающим свежескошенное сено. Последний раз таким многообразием веяло в Дельте; Найл вспомнил, и стало как-то неуютно. Но когда Сидония двинулась среди кустов, с видимым упоением погружая лицо в чаши цветов, Найл тоже не удержался, и нашел аромат изумительным. — Ты здесь раньше когда-нибудь бывала? — спросил он у Сидонии. — Да. — Ему показалось, что она скользнула робким взглядом по Дравигу. — И здесь всегда вот так? — Да, наверное, — сказала она неуверенно. — Тогда почему сюда так редко ходят? Вон какая красота. — Потому что… — она глубоко вдохнула из алой чаши, — потому что когда слишком много удовольствия, то нехорошо. Под удивленным взглядом Найла женщина вспыхнула. И можно понять почему: служительница ведь, дисциплина и самоконтроль — предмет гордости. А от таких запахов возникает трепетное томное желание расслабиться, уступить… Да, такой настрой был бы явно не по нраву паукам. Изучал растения и Симеон, но только отстраненным взором ботаника. — Почему они, интересно, растут вот так среди зимы? — спросил Найл. — Их что, солнце заставляет думать, что это весна? Симеон недоуменно развел руками. — Уж и не знаю. В первый раз с таким сталкиваюсь. — Даже в Дельте? — С Дельтой не путай. Там почти у каждого из растений красота служит коварной приманкой. — А ты уверен, что у этих — нет? — О, конечно же, нет, — сказала Сидония; голос кроткий, мечтательный, сама лелеюще поглаживает алую чашу, как какого-нибудь ручного зверька. — Какая же это приманка? Найл перевернул медальон на шее — внимание сфокусировалось как под увеличительным стеклом — и тут же убедился, что она права. Было что-то трогательно невинное и кроткое в многообразии этих запахов. Интуиция подсказывала, что опасаться нечего. — Ты когда-нибудь видел, чтобы растения цвели среди зимы? — Чтобы так, нет, — Симеон изучал один из толстых глянцевитых листьев. — Ты видишь, листья вечнозеленые, — он пощупал лепесток оранжевого цветка, похожего на любопытной окраски розу. Найл сделал то же самое: упругий, мясистый. — Такой, похоже, устоит и против ветра. Найл повернулся к Дравигу. — Ты знаешь что-нибудь об этих цветах? — Мои сородичи равнодушны к подобным вещам, — чувствовалось, что паучище слегка подтрунивает; Найл уже не раз замечал за Дравигом эдакое чопорное чувство юмора. — Но ведь не случайно же эти цветы понасадили здесь среди зданий? — спросил Симеон. Найл почему-то подумал о том же самом. Вблизи здания смотрелись так, будто построены для детской площадки; яркие цвета и затейливые узоры вызывали то же любопытное, светлое чувство. — Может, здесь была детская индустриальной зоны. — Индустриальной зоны? Это она и есть? — Если верить карте. Симеон медленно кивнул. — Тогда понятно. В былые времена так и строили. У работников, когда вокруг все блеклое и унылое, развивалась депрессия. А стоило все вокруг разнообразить, и работалось усерднее. У меня дед читал об этом в книгах по истории. — Да, но чтобы цветы цвели зимой… — Действительно, — Симеон сладко вдохнул из крупного золотистого цветка, напоминающего диковинных размеров львиный зев. — Не спорю, все это странно. — Может, эти растения принесли из дельты? — предположила Сидония. — Тогда еще и Дельты не было, — пояснил Найл. — Дельты? — было видно, что об истории Сидония не имеет представления. |
