Результаты были. Я свободно впадала в транс, в котором моя душа словно отделялась от тела. И я была ею — душой, свободно парящей по кабинету лорда куратора. В такие минуты для меня не было запретов. Раз никто не видит, значит, можно делать то, что очень хочется.

И я делала. Подлетала к преподавателю и зависала близко-близко от его лица. Рассматривала, впитывала, запоминала, жалела о том, что не могу дотронуться, почувствовать на ощупь насколько пушистые у него ресницы, как чувствуется под пальцами небольшой шлам на правой скуле. Я знала его лицо до мельчайших деталей, и мне не надоедало смотреть на Кремера. Наоборот, в те дни, когда куратор отлучался по делам и отменял наши занятия, я как будто не получала очередной дозы своего наркотика и не находила себе места. А он… Он вел себя безукоризненно, как и должен вести себя преподаватель со своей студенткой. Единственное отступление — это неизменный чай, который ждал меня на его массивном столе. И те пять-десять минут, что я пила его были нашими общими — моими и Сильвестра Кремера. Ради этих минут я летела к нему в кабинет. Потому что простая чашка чая превратилась в общую тайну, в символ, кричащий об отношениях, которым не суждено развиться в нечто большее, чем простая привязанность ученицы к учителю. Банально? Да, разумеется. Но для меня подобные ощущения были новыми, удивительными и, как нестранно, желанными. Разум твердил: «Нет! Не-ет! Чужое! Не тронь!», сердце шептало: «А вдруг…», а душа… Она никого не слушала, она летела. К нему. Жаль только он об этом не знал. Да и не узнает никогда.

А вот после занятий до спасительного объятия моего нового дома, которым мы с Жавуриной считали наш уютный номер, начинался мой персональный ад. У лифта меня неизменно поджидал Федорицкий. И если между рыжулей и его папашей возникла симпатия, то я к Кириллу относилась достаточно прохладно. А его настойчивость меня и вовсе бесила. Все просьбы не встречать меня после занятий игнорировались. Маг просто шел рядом, о чем-то рассказывал, у номера желал доброй ночи и откланивался. Обедал Кирилл тоже с нами. Правда, когда мы с Юлкой были одни или с Едемским, а вот когда с нами сидел Глеб, Федорицкий топал к своему элитному столику, останавливаясь около нас, чтобы пожелать приятного аппетита.

— Ксюха, он к тебе клеется! Точно говорю! — неизменно шептала мне Жавурина, когда мы встречали Кирилла в универе. — Вариант не самый худший. Может, рассмотришь? А что? Из хорошей семьи щенок, одарен, привит и чистокровен. Вырастишь чудного кобеля. Он тебе тапочки будет магией телепортировать…

— Я больше двортерьеров люблю. Они хоть и без аристократического стержня, зато надежные, — отшучивалась я.

А вечером мы втроем садились у кристалла, и начиналось таинство. Глеб тоже потихоньку учился с нами, впитывая новые, ранее недоступные ему знания.

Жавурина ласково поглаживала холодный камень, и он начинал таинственно мерцать.

— Эпишечка, привет! — благоговейно шептала Юлка.

— Ну, чаво? Все чтоль собралися? — скрипел совсем не злой голос нашего Эпифана.

— Все! — хором отвечали мы.

— Вот и хорошо. Вот и ладно, — по-доброму ворчал обучатель.

А потом Жавурина спрашивала его о чем-то для нас таинственном и неизвестном. Глеб тоже не бывал дальше своего поселения и с интересом рассматривал новые места или слушал рассказ о магическом мире.

— А покажи ты нам, Эпишечка, достопримечательности острова Буяна, — просила Юлка, а сама легонечко поглаживала обучатель.