|
Но как мы сумеем кого то убедить, если среди нас есть идолопоклонница? Та, что поклоняется каменной статуе? Притом не очень приглядной статуе, должен добавить, хотя это несущественно. Люди только посмеются над нами. Скажут, что мы – невежественные, суеверные язычники. И на нас ляжет тяжкий грех, ибо мы выставим свою церковь в совершенно неверном свете. – А ты им скажи, что она – только символ, – хмуро предложила Чопилотль. – Говорю тебе, они не поймут! – повысил голос Герман. – Кроме того, это будет ложь. Видно же, что эта вещь для тебя гораздо больше, чем просто символ. – А ты бы выбросил свой позвонок? – Это совсем другое. Это знак моей веры, моей принадлежности к Церкви. Я ему не поклоняюсь. На ее темном лице в сардонической усмешке сверкнули белые зубы. – Выброси его, тогда и я оставлю ту, кого люблю. – Чепуха! Ты же знаешь, я не могу! Хватит вздор городить, сучка этакая. – Как ты покраснел. Где твое любящее понимание? Герман сделал глубокий вдох. – Ладно. Бери ее, – сказал он и пошел прочь. – А разве ты мне не поможешь? – Чтобы я стал соучастником святотатства? – обернулся он. – Раз ты согласился, чтобы она плыла с нами, ты уже соучастник. Чопилотль вообще то была неглупа, но страдала эмоциональной тупостью. Герман с легкой улыбкой продолжал идти своей дорогой. Придя к плоту, он сообщил другим, что их ожидает. – Почему ты позволяешь ей это, брат? – спросил Флейскац. Родным языком этого рыжеволосого великана был старогерманский, одно из наречий Центральной Европы во втором тысячелетии до нашей эры. От старогерманского отпочковались позднее норвежский, шведский, датский, исландский, немецкий, голландский и английский языки. Раньше Флейскац прозывался Вульфац, то есть Волк, как воин, вселяющий страх во врагов. Но в Мире Реки, вступив в Церковь, Вульфац переименовал себя во Флейскаца, что на его языке значило «клок мяса». Никто не знал, почему он назвал себя именно так – скорее всего потому, что считал себя куском здоровой плоти в дурном теле. Этот кусок, вырванный из старого тела, способен, в духовном смысле, вырасти в совершенно новое, полностью здоровое тело. – Ты мне, главное, не противоречь, – сказал Герман Флейскацу. – Вопрос решится раньше, чем мы успеем отплыть на пятьдесят метров от берега. Они сели и закурили, наблюдая, как Чопилотль тащит салазки со своей ношей. Наконец она, красная, потная и запыхавшаяся, пересекла широкую равнину и принялась ругать Германа, сказав в заключение, что ему теперь долго придется спать в одиночестве. – Эта женщина не может служить хорошим примером, брат, – сказал Флейскац. – Терпение, брат, – спокойно ответил Герман. Плот стоял у берега на якоре, которым служил камень, привязанный к бечевке из рыбьей кожи. Чопилотль попросила сидящих на плоту помочь ей втянуть туда салазки. Те улыбнулись, но не двинулись с места. Бурча под нос ругательства, она сама втащила свой груз. Ко всеобщему удивлению, Герман помог ей отвязать идола и дотащить его до середины плота. Они подняли якорь и отчалили, махая тем, кто собрался на берегу пожелать им доброго пути. На мачте подняли квадратный парус и потравили брасы так, чтобы выйти на середину Реки. Здесь течение и ветер подхватили плот; парус выровняли, и он надулся до отказа. Брат Флейскац стоял у руля. Надутая Чопилотль удалилась в шатер, устроенный у мачты. Герман потихоньку перекатил идола на правый борт под вопросительными взглядами остальных, ухмыляясь и знаком призывая их к молчанию. Чопилотль не ведала, что происходит, но, когда идол оказался на самом краю, плот слегка накренился. Чопилотль выглянула наружу и завопила. Герман уже поставил статую торчком. – Я делаю это для твоего блага и для блага Церкви! – крикнул он и столкнул глыбу за борт. |
