Изменить размер шрифта - +


— Одевайся, и поехали. — Василий Вениаминович налил себе чая и взял с тарелки последний бутерброд.

Корректор он уже спрятал обратно в ремень. Впрочем, сам куратор учебной группы Лопатин назвал бы его «мнемокорректором импульсным», но,

кроме него, этих премудростей никто не выговаривал. «Корректор» — вполне приличное слово, пусть и не совсем точное.

— Шорохов! — окликнул Олега Лопатин. — Ты что, действительно снегу не удивился?

— Почему же? Удивился…

— А с виду как будто не очень.

— У меня и другие удивления были…

— Правильно, что ты на девушке внимание зафиксировал, — похвалил Василий Вениаминович. — Чем ближе к бытовухе, тем лучше. И что время по

телефону узнал — тоже правильно. С глупыми расспросами не полез, молодчина.

— Только имя мое требовал, — фыркнула Ася. — Семь раз!

— А тебе самой голых мужиков не подсовывали? — огрызнулся Олег.

— Ты себя, что ли, предлагаешь? Прелесть какая…

— Иди, Шорохов, иди, — велел Лопатин. — Вы еще поругайтесь тут! Каждому по двадцать лет закрою, оба у меня в детский сад отправитесь!

Олег вошел в комнату и, увидев будильник на телевизоре, раздосадованно щелкнул пальцами. Часы всегда стояли возле кровати. Зачем

переставил?…

Отодвинув зеркальную дверь шкафа-купе, он порылся в постельном белье и вытащил свою одежду. В июле ее еще не было: эти джинсы, этот свитер

и все прочее появилось у Олега значительно позже, потому он и закопал их поглубже. В июле у него много чего не было. И многое было по-

другому. Да практически все. Вот и часы… Надо же, забыл, где они должны стоять… Конечно, здесь, ближе к подушке. Чтоб не прыгать через

комнату, а «хлоп!»… врезать по пимпочке ладонью — движение отточенное, ни за что не промахнешься. Странно. Забыл, где стояли… Сегодня он

должен был это вспомнить. Вчера — другое дело, вчера он помнил лишние полгода с июля по декабрь, но сегодня ему их «закрыли», и эта

квартира, вместе с душным летом, вместе с проклятым будильником, для него превратилась в единственное и неповторимое «сейчас».

Заключительный тест мало кто проходил с первого раза. На этом незатейливом испытании сыпались и лучшие, и худшие — сыпались, возвращаясь на

переподготовку целыми группами. Шорохов шел последним в списке — такая уж фамилия, — и он почти не надеялся на успех. После провала

одиннадцати сокурсников двенадцатому остается уповать лишь на чудо.

Собственно, на него Олег и уповал, заранее зная, что готовиться бесполезно, поскольку тест выявляет не то, что человек усвоил, а то, как он

изменился. Все, что Олег узнал за последние полгода, и сами эти шесть месяцев жизни, были заперты в блокированном секторе памяти, ему же

осталась интуиция и рефлексы. Способность быстро сориентироваться и не впасть в истерику. Или неспособность — у кого как…

Тактика, психология, спецоборудование, по старинке называемое «матчастью», — все это могло помочь, но только при условии, что человек будет

находиться в здравом уме. С памятью дело обстоит гораздо хуже.

Пока Олег натягивал джинсы, его не покидало ощущение, что он все же допустил какую-то ошибку. Он не мог поверить, что это окажется так

просто, — не сам тест, о котором он уже был наслышан, а его выполнение.
Быстрый переход