В гардеробе висели костюмы, туфли, рубашки и шелковое белье. Все вещи были отличного качества, и их было так много, что можно было заполнить целый магазин. Нелл наконец-то начала понимать, в чем заключалась загадка Филиппа Фолкнера. «Может, это все расплата за грехи? – подумала она. – Ты так часто любил повторять, что нельзя верить в сказочных принцев, не так ли? Поэтому сам ты верил только в случайные чаевые и дополнительный приработок. Эх, Филипп... – Нелл почувствовала грусть и горечь. – Ты всегда чувствовал себя несчастным, да? У тебя было так много знакомых, но так мало друзей, и Лиз была самым верным из них».

Нелл достались все вещи, оставленные ему еще Лиз. Помимо этого – большие старинные часы, стоящие в холле. Сделанный в восемнадцатом веке массивный ореховый корпус весь был инкрустирован драгоценными металлами и украшен резьбой. Она достала письмо, переданное ей адвокатом Филиппа. Письмо, лежащее в плотном конверте с витиеватой надписью, было коротким.

«Эти часы могут рассказать гораздо больше, чем то время, которое они прожили. Если ты слегка надавишь на инкрустированную вазу в центре основания, то откроется потайная дверца. Внутри ее есть еще одна дверца. Она открывается при помощи маленького ключика, лежащего сразу за первой дверцей.

Внутри потайного отделения ты найдешь мои дневники. Да, я прекрасно помню, что часто говорил о том, что никогда не надо ничего фиксировать на бумаге, но если бы я этого не говорил, причем неоднократно, то кто бы мне доверил свои секреты? Поначалу я намеревался написать воспоминания. Эти записи были своего рода вспомогательными материалами, черновиками. Но жизнь распорядилась по-другому.

Эти записи я оставляю тебе. Прочти их и улыбнись. Ты удивишься, узнав, как я жил. Если хочешь, опубликуй их. Прочитав имена некоторых августейших персон, с которыми я встречался во время своих путешествий, ты поймешь, что я имел в виду, когда кое-что недоговаривал. Насколько ты знаешь, я побывал практически везде. За исключением той страны, которая навсегда останется неизвестной для человечества, если, конечно, кто-нибудь случайно не вернется оттуда и не опишет, на что она похожа. Тебе не кажется, что это достойный вызов моему самолюбию, который я не могу не принять?

Вспоминай меня иногда.

Твой друг Филипп».

Тетрадей было десять. Толстые, в кожаных переплетах, без всяких надписей, за исключением тисненных золотом цифр тех периодов, которые в них были описаны.

Нелл наугад открыла одну из тетрадей, датированную . 1979 годом. Именно тогда она познакомилась с Филиппом.

Там было все. Читая его комментарии о девятнадцатилетней «оборванке», Нелл возмущалась, краснела и кусала губы: «Не больше чем дешевка, которую интересует только плохая бижутерия». Но его последующие более взвешенные и серьезные оценки ее достоинств служили как бы оправданием и смягчали первоначальную резкость. Когда дело дошло до его размышлений о причинах, приведших ее на этот путь, Нелл не могла оторваться от тетради. Филипп не смог понять истинную причину, и эта невозможность объяснить логику ее поступков постоянно терзала его самолюбие.

«Как странно, – подумала Нелл, – что один человек, прожив со мной рядом столько лет, так и не сумел понять, кто я такая, а другому для этого понадобилось всего несколько дней. Это, наверное, потому, что для Филиппа я никогда не ассоциировалась с нормальной живой женщиной из плоти и крови, а была просто объектом исследования. Он никогда не относился к людям как к живым существам, обладающим гаммой чувств, для него они всегда были совокупностью недостатков. Филипп так много времени тратил на поиски недостатков, что практически не замечал достоинств и преимуществ, сияющих в бездне раскопанных им отрицательных черт. Все это подтверждалось его записями в тетрадях о тех людях, с которыми он имел дело.