— Была? — Уточнила Анна.

— Моего пса сбила машина, когда я был за инструментом. Ты можешь себе представить, что такое свой пес для мальчишки, который растет с черствым отцом? Можешь, на самом деле. Думаю, можешь, — он покачал головой, — Барни был очень добрым, считал нас полноценной семьей. Всегда выбегал на улицу встречать отца. Вот и в тот вечер…

— Арти, не нужно. Пожалуйста.

— Тяжело, да? — Арти перестал плакать, и теперь смотрел на мать прямо, и даже как-то упрямо, — можешь представить себе, каково мне?

— Мне очень жаль, сынок… но ты должен понимать, что это жизнь. Особенно жизнь в костном мире.

— Васнецов. Художник, — продолжал Арти, — честно говоря, я не знал его фамилии, пока в школу не пошел. Репродукция его «Ковра самолета» висела у меня в комнате, сколько я себя помню. И она была… даже не знаю, как сказать правильно. Она была живым свидетельством, что все мои детские мечты вполне могут стать реальностью. Ведь такое мог написать только свидетель волшебства. И я все детство в это верил, хотя никому в этому не признавался. Это очень личное, понимаешь? — Он вздохнул, — нормальные дети вешали у себя в комнате плакаты с супергероями, или, там, с группами. Постеры игр. Фотки рэперов. А у меня — классическая картина.

— Это нормально, что ты знаешь знаменитых художников и музыкантов, — сказала Анна, — что же тут такого? У тебя развито чувство прекрасного, ты мой сын, в конце концов.

— Пришвин, — продолжал Арти, — самый страшный писатель в школе. Ты читала его повесть про двух детей-сирот, один из которых полночи провел в болоте, потому что его затянула трясина?

— Смутно припоминаю, — ответила Анна, — но это, скорее всего, не настоящие мои воспоминания.

— После него я полюбил читать страшные книги, — горько улыбнулся Арти, — поэтому мне легко представить, что мы сейчас там, на Колыме. Тихо умираем, задыхаясь от недостатка кислорода. Потому что я, простой парень, сирота с приемным отцом, попал под ваши корпоративные разборки. И в смертельный момент мое подсознание подсовывает мне то, что я искал всю жизнь. Образ мамы. Пускай даже в лице холодной корпоративной акулы-юриста, главы нашего юридического департамента, с которой мы умираем вместе…

— Арти, — твердо сказала Анна, — даже не смей думать такое. Да, реальность куда сложнее, чем тебе представлялось — но мы с тобой живы, в здравом уме и твердой памяти. Мы — здесь и сейчас. Не позволяй загнать себя в ловушку сознания. Самая страшная бездна, куда мы можем упасть — это наш ум.

— Я держался, — кивнул он, — ведь правда как-то все слишком реально для бреда умирающего сознания. Запахи. Тактильные ощущения. Даже вино пьянит, как ему и полагается. Но вот это, — он указал на испачканную кровью книгу; Анна только сейчас обратила внимание, что она лежит рядом с сыном, на досках крыльца, — это стало последней каплей. Либо ты делаешь что-то странное, очень связанное со мной лично, и с моей прошлой жизнью. Либо это все нереально.

Анна взяла книгу, повертела ее в руках.

— Что же там такого, Арти? — Спросила она, — что разрушило равновесие?

— Там кошмарная концовка серии прекрасных романов, — ответил Арти, — сюжет закольцован.