— Нет, я так не могу, — Грегор отдернул руку, снова поднялся, и принялся расхаживать по комнате, — что-то очень не так, нутром чую. И никак не могу понять, что именно. Дело даже не во временной оккупации — я согласен с тем, что мы сможем удержать ситуацию под контролем, и в нужный момент вернуть себе значительную часть суверенитета. Что-то идет не так прямо сейчас. Сбежавший охранник. Сбежавший адъютант… в этом есть какая-то связь, какой-то замысел! Он мне кажется очень зловещим.

Пробегая мимо чайного столика, Грегор судорожно схватил чашу, и сделал большой глоток. Лаврентий улыбнулся с облегчением.

— Как будто нас водят за нос! И это даже не эльфы, и не эреборцы! Я не понимаю источник этого всего — и, признаюсь, очень боюсь, — мятежного премьера непосредственно перед гибелью посетило озарение; его интуиция подошла к самой грани того, чтобы дать полное понимание происходящего и, пораженный открывшейся перед ним картиной, он замер на секунду. А потом почувствовал, как что-то влажное катиться по его коже. Словно он внезапно попал под теплый душ. Боли поначалу не было — только бесконечное удивление. Боль пришла чуть позже. И она была такой интенсивной, такой нестерпимой, что он заорал, срывая в кровь связки.

Лаврентий улыбался, глядя на то, как действует яд. Редчайший состав, подобранный самыми талантливыми химиками. В нем не было ни грамма магии — очень важное условие для боевых ядов. Иначе сторожевые элементали могли бы его слишком легко обнаружить. И все же его действие было очень затейливым, сродни магии.

Этот яд растворял кожу. Спустя всего несколько секунд после приема внутрь, его хитрые молекулы достигали кровеносных сосудов в кожных покровах, и начинали свою работу, полностью демонтируя клеточную структуру. Кожа буквально разлагалась на воду и несколько видов белковых молекул, стекая с тела прозрачной жидкостью.

Орущая кровавая статуя, которая только что была мятежным премьером, с ужасом разглядывала обнаженные мышцы и сухожилия на своих руках. Каждое его движение сопровождалось нестерпимой болью, но он продолжал упрямо шагать по кабинету. Наконец, крики стали стихать. Премьер упал на колени. Лаврентий удовлетворенно улыбался. Он хотел сказать что-то пафосное про казнь для предателей через сдирание кожи, но не успел. Потому что в этот момент стихийное веретено воздуха, начиненное мощнейшей взрывчаткой, ворвалось в кабинет через открытое окно, и прервало страдания несчастного премьера. А заодно и жизнь вероломного разведчика.

— Пап, пап, пап! — Младший сын влетел в каминную стремительным весенним ручейком, и взволнованно зазвенел, дергая отца за рукав, — там, в шаре! Столицу взорвали! Все правительство! Говорят, сейчас трансляция прервется — их атакуют!

Они успели поужинать, и перешли в каминную, чтобы продолжить чинный и, как казалось старшему Блуму, отстраненный разговор о возможном перевороте в столице, за бокалами хорошего бренди.

— Что ты такое говоришь? — Кими нехотя, с кряхтением, поднялся с кресла.

— Пап, правда все! Скорее! — Сын продолжал дергать отца за рукав, напрочь забыв о правилах поведения в присутствии гостей.

Старший Блум посмотрел на Джосса, и с виноватым выражением лица пожал плечами.

— Пойду гляну, — сказал он, — недоразумение, скорее всего. Очередное шоу. Эти идиоты телевизионщики… как будто не знают, что народ на взводе!

— Я с вами, если не возражаете, — Джосс с некоторым сожалением поднялся из удобного кресла.

— Конечно, друг мой, конечно, — ответил Кими, удаляясь к двери.