— Вы, Брад и Шен были вместе?

— Да.

— Цвет, коэффициент, пол — все одинаковое?

— Да.

— Почему он мне лгал! — с болью воскликнула она.

Ответ был ни к чему.

— И вы, Иво, — вы тоже лгали мне!

— Да, — полуправда все равно что полуложь.

— Вы тоже были в этой колонии свободной любви и видели все это…

— Проект закрыли, когда нам было четырнадцать.

— Постойте! Я же читаю ваши мысли, Иво. Скажите правду. Расскажите о себе, о Шене, о Браде.

— Это… — он запнулся. В конце концов, она получит, то что хочет, это лишь вопрос времени. — Нас было сто семьдесят мальчиков и сто семьдесят девочек. Мы все вместе росли с младенчества, одно большое общежитие, никакого разделения по полу. Мы сами выбирали себе комнаты и соседей, никакого режима не было.

— Коммуна, — коротко заключила Афра.

— Коммуна. Взрослые появлялись, если только грозили крупные неприятности, и каждый знал, что они все время подсматривают. Но это ничего не значило, большинство ребят были умными бестиями.

— Их отбирали по этому признаку, — сказала Афра. — Совершенный человек должен быть гением.

— Генетические данные, окружение, статистика — все указывало на то, что в группе появятся гении. Обучение шло каждый день, оно начиналось в раннем возрасте, как только ребенок начинал реагировать на внешние стимуляторы. Может быть и раньше, не помню. Нас кормили согласно особой диете и защищали от всех известных болезней, постоянно стимулировали умственно и физически. Думаю, воспитателей было не меньше, чем детей, но мы видели их только на уроках. Почти все могли писать и читать уже в возрасте трех лет — даже самые отстающие.

— Групповая динамика, — сказала Афра. — Элемент соревновательности.

— Наверное. Но они ведь всегда подглядывали, я имею в виду взрослых. И у нас была игра — дурачить их. Подделывать оценки, притворяться спящим — ну, все такое. Они были так доверчивы, наверное, потому, что были слишком образованны, слишком доверяли своим тестам, «жучкам» и статистическим распределениям.

— Представляю. А как насчет девочек?

Он не стал делать вид, что не понимает ее.

— Они понимали, что они женщины. Довольно многие были хорошо развиты в этом отношении. Но дети в четыре года понимают половые отношения не совсем так, как взрослые. Анальный элемент…

— А Шен? Тогда он и получил свое имя?

— Думаю, да. Ведь мы сами выдумывали себе имена; для взрослых мы были лишь номерами, по-видимому, для пущей бесстрастности. Так и получилось — мое имя лишь каламбур, а Шен — он рано проявил способность к языкам.

— Насколько рано?

— Никто не знает. По-видимому, он выучил шесть или семь языков одновременно, заодно с английским, и, я думаю, мог на них и писать. Но я его тогда еще плохо знал, по крайней мере, с этой стороны. А в три года он знал, полагаю, уже не меньше дюжины.

Афра обдумывала услышанное в тишине.

— И он был очень красив. Он жил вместе со многими ребятами и всем поначалу очень нравился. Он был sehr schön. По-моему, sehr значит…

— Я знаю. И как далеко могут зайти четырехлетки?

— В сексуальном плане? Так же далеко, как и любой другой, если говорить о движениях.