Энрике ткнул пальцем в сторону гостиной.

– Оставайся здесь с остальными женщинами!

Ядриэля передернуло. Щеки залил горячий стыд. Он отпустил кинжал, позволив ему упасть на дно рюкзака. Ядриэль сверлил отца взглядом, пытаясь выглядеть дерзко, хотя глаза горели от подступающих слез, а руки дрожали.

– С остальными женщинами, значит, – повторил он, выплевывая слова, словно ядовитые.

Энрике моргнул; его гнев сменился замешательством – Ядриэль словно заново вошел в фокус его зрения. Он отнял телефон от уха. Плечи поникли, лицо расслабилось.

– Ядриэль, – вздохнул он, протянув руку.

Но Ядриэль не собирался слушать его извинения.

Марица попыталась остановить его:

– Ядз…

Ее жалостливое выражение было невыносимо. Он выскользнул из под ее руки.

– Не надо.

Ядриэль развернулся и протиснулся мимо зевак, с силой распахнув дверь, которая вела в гараж. Та ударилась о стену, а затем с грохотом захлопнулась за ним. Ядриэль протопал вниз по небольшой лестнице. Вспыхнули огни, освещая организованный хаос. Сбоку стояла машина его отца.

Ядриэль расхаживал взад вперед по испачканному бензином бетону, весь кипя. Дыхание сбивалось, ребра упирались в стягиватель. Внутри боролись гнев и стыд.

Ему хотелось кричать и крушить.

Желательно одновременно.

В голове промелькнуло лицо Энрике – его сожаление, когда он понял, что́ сказал Ядриэлю. Ядриэль всегда с пониманием относился к человеческой черствости. Прощал людям мисгендеринг  и деднейминг . И собственную обиду всегда списывал на их сомнение, непонимание или упрямство.

Что ж, Ядриэль устал от этого. Он устал прощать. Устал бороться за то, чтобы просто существовать и быть самим собой. Устал быть лишним.

Но чтобы быть своим, он должен отрицать правду о себе. И этот обман разрывал его изнутри. Он любил свою семью и свое сообщество. Быть аутсайдером и без того плохо; что, если они не смогут – или не захотят – принять его таким, какой он есть?

В груди Ядриэля разлилась обида. Он ударил армейским ботинком по колесу машины, от чего нога взорвалась болью.

Ядриэль громко выругался и проковылял к старому табурету. Морщась, он тяжело сел.

«Вот тупица».

Он зыркнул на черный седан, и в ответ на него с лобового стекла посмотрело его сердитое отражение. Из за беготни его волосы – коротко стриженные по бокам и образующие копну на макушке – совсем растрепались. Ядриэль уделял их укладке много времени – волосы были одной из немногих черт собственной внешности, которую он мог контролировать. Хоть ему и не удавалось подобрать рубашки по размеру – они были либо слишком узкими в груди и бедрах, либо до смешного огромными, – по крайней мере, он мог осветлить волосы и потратить скромные карманные деньги на помаду Suavecito – единственное средство, которое могло совладать с густой массой вьющихся черных волос. Он не мог избавиться от округлых щек, зато мог отрастить густые и темные брови. Армейские ботинки были не только практичными, но и придавали ему пару сантиметров роста, пускай и незначительных, но помогавших ему меньше стесняться того, насколько низким он был по сравнению с другими шестнадцатилетними мальчиками. Именно благодаря небольшим изменениям – например, подражанию Диего и его друзьям в одежде и прическе – Ядриэль более комфортно ощущал себя в собственной коже.

Из угла раздался шорох, за которым последовало любопытное, трепетное мяуканье. Из за груды картонных коробок выползла кошка, которая больше напоминала мультяшного персонажа с большим шрамом на ухе и косящим левым глазом; костлявая спина немного кривилась в сторону, а кончик хвоста был практически лысым. Она неловко тащила за собой заднюю лапку.

Ядриэль тяжело вздохнул и выпустил часть гнева из груди.