Тогда Валентин предложил проводить дядю. По дороге он завёл разговор о Жиле.

— Ты должен понять его. Ведь вы будете жить вместе. Жиль мальчик запальчивый. Мы часто его браним за то, что он бродяжничает. И он вообразил, будто его никто не любит. А вдобавок он круглый невежда. Было бы не плохо, если б он стал матросом, но ему не помешало бы узнать, что дважды два — четыре.

Дядюшка Норуа замедлил шаг.

— Я присмотрю за ним, сынок, курс у твоего шалопута будет правильный, вот увидишь. В науках я не мастак, но уж постараюсь, чтобы знаний он поднабрался. Хорошим моряком без знаний не станешь. Дай мне два месяца срока, и ты своего Жиля не узнаешь. Поверь мне.

— Верю, дядя… И я так тебе благодарен.

Расставаясь, они крепко пожали друг другу руки, и Валентин вложил в это рукопожатие столько признательности, что старый моряк был растроган.

Когда дядюшка Норуа вошёл в большую больничную палату, в ней было уже много посетителей. Ну и воздух, задохнёшься! Но где же этот старый шалопай? Норуа обнаружил его в самом конце палаты. Проспер Кастиль лежал на высоко взбитых подушках и поджидал детей. Вот он повернулся лицом к двери… И у Норуа сжалось сердце: до чего же он постарел, поседел, ничего не осталось от прежнего весельчака…

— А вот и я! — тихо сказал Норуа.

Проспер изумлённо вглядывался в его лицо. Он открыл рот, щёки у него порозовели, потом покраснели.

— Так, значит, ты? — пробормотал он.

— Стало быть, я. Как ты себя чувствуешь, старый дружище? Как дела? — И Норуа сжал его руки.

Они так и застыли, молча всматриваясь друг в друга. Наконец Норуа натянуто улыбнулся и сказал:

— Гм… Я присяду. А ведь приятно повидаться, верно?

— Верно… приятно… — негромко отозвался Кастиль.

Сколько всего надо рассказать, ведь они так долго не виделись! И Проспер Кастиль принялся рассказывать о себе, только о себе… Старый матрос слушал не перебивая. Но заметив, что больной с трудом переводит дыхание, он решительно приступил к делу: прежде всего высказал всё, что думает о Жиле. Жиль, по его мнению, должен стать матросом.

— Ох… ох, — простонал Кастиль, и щёки его побагровели.

— Нечего охать, старина! Если не хочешь, чтобы Жиль стал отъявленным негодяем, доверь его мне. Подумай о парне — он на плохой дороге. Так и знай: дело решённое — мы с ним уедем в Гонфлер сегодня вечером.

Тут Проспер метнул на него яростный взгляд и закричал:

— Нет, нет…

— Да, да…

— Нет, говорю тебе…

Долго ещё звучали эти «да» и «нет». Но вот Проспер Кастиль в изнеможении откинулся на подушку и произнёс:

— Пожалуй, да… нет! Впрочем, да.

— Вот и хорошо! Значит, поднимай паруса, дружище! — крикнул дядюшка Норуа громоподобным голосом.

Все, кто был в палате, даже подняли головы.

Проспер молча усмехался, и его усмешка, и его «да» — всё говорило о том, что дядюшка Норуа одержал верх. Старик, торжествуя, вышел из больницы. Но волнение его на этом не кончилось. В дверях его чуть было не сшиб с ног какой-то бледный мальчишка.

— Это что ещё? — проворчал Норуа. — Э, да это мой матрос, мой лодырь! Ну погоди, я тебя приструню!

Старый матрос обхватил Жиля за плечи и буквально поволок его за собой.

— Дядя Норуа, дядя Норуа… мне сказали… папа сказал, то есть Мили сказала, что папа сказал…

— А я говорю, что беру тебя к себе и никому не уступлю! — крикнул на всю улицу старик.