— Боже! Мы должны что-нибудь сделать для него. Я представляю, как он себя чувствовал… Ну, когда речь пошла о женитьбе…

Снова зазвучал смех, но ненадолго.

— Кто и на ком женится? — спросила Эмма Гиннес, входя в комнату.

Подчеркнутая правильность ее произношения звучала даже более зловеще и угрожающе, чем угроза в ее голосе. Эмма остановилась на пороге, глаза осматривали комнату в поисках предательства, инакомыслия или оскорбления величества. Мэри Полк, чья жизнь была в служении моде, дважды поморщилась. В первый раз потому, что внезапно появилась их нелюбимая начальница, над которой они как раз насмехались. А второй раз — при виде одежды, что была на Эмме Гиннес. Ужасная красная юбка в паре с жакетом и такой же шляпой выглядели просто невероятно уродливо в комплекте.

— Э-э-э, я шутила над недавним знакомым Саманты, — наконец нашлась Мэри.

— Да, я согласна, друзья Саманты — это неиссякаемый источник юмора, — согласилась Эмма, проходя вглубь помещения. — Ее заметки и статьи тоже довольно забавны… довольно глупы, да, скорее глупы, чем забавны.

Она бросилась в атаку, ее слова были полны сарказма, цинизма и иронии. Эмма отлично знала, что они за штучки, эти красотки. Она хорошо знала им цену. Они были заокеанскими кузинами тех сволочей, что делали невыносимой ее жизнь, когда она работала в журнале «Класс» в Англии. В своем стремлении выбиться наверх она готова была стерпеть любое унижение, какое только могли выдумать или изобрести британские аристократки. А классовая жестокость была их любимым спортом. Сотни лет подготовки в отражении возможных выскочек из низов были уже заложены в их генах. И они знали, как с хирургической точностью применить то или иное слово, чтобы оно было как можно болезненнее, как использовать наиболее действенным способом самый малый жест, как отравить ядом самую невинную улыбку. По сравнению с Викторией Брокэм и ее соратниками эти американки были начинающими любителями в искусстве уничтожить человека. И это несмотря на то, что они были служащими ее же журнала. И если они собирались делать тоже, что и их британские коллеги, то они будут так же примерно наказаны. Она переняла их навыки, дополнила и улучшила своими методами, и сейчас все американские снобы ждали своей очереди получить заслуженную трепку.

Эмма присела за стол, пальцы запустила в груду хлама, взяла линейку, и посмотрела сквозь прозрачную пластмассу на свет лампы.

— Бог свидетель, я не брала на работу фотографа из Пент-Хауза. И эту девицу, которая выглядит ках шлюха с улицы. В этом есть какая-то традиция, или здесь принято просто снимать сиськи и задницы?

У Мэри Полк отвисла челюсть от неожиданности. С ней никто так не говорил с тех пор, как она вышла из детского возраста. Черт, даже судья не говорил с ней таким тоном, когда она попалась на героине в далекие дни своей молодости. Наверняка страховые фонды были задуманы именно для таких случаев, как этот. А теперь эта английская выскочка имеет наглость заявить ей, что у нее совсем нет вкуса! Нет вкуса! Предки Мэри Полк могли позволить себе не ютиться на «Мзйфлауре» — корабле первых переселенцев, они встречали суденышко в порту. Иисусе, ее семья сохранила классовые традиции. Мэри вспомнила о семейной гордости, ее глаза блеснули патрицианским огнем и она приготовилась к сражению.

— Эти снимки были сделаны Клодом Дэром, а девушка — Сэм Акрефильд. — Она произнесла эти имена таким тоном, словно бы выносила смертный приговор эталону вкуса и красоты Эммы Гиннес.

— Совершенно верно, — произнесла Эмма, едва улыбаясь и развалясь на стуле. — Порнографический фотограф и шлюха.