Придется тебе подождать.
Диджей поставил «Golden Years», и Фея начал торопливо листать страницы своего альбома, где были собраны изображения разных жестов. Боуи где-то в начале 70-х некоторое время учился в Европе на мима. Вот сейчас заиграет «Port of Amsterdam», и там вообще для каждой строчки есть какой-нибудь жест — даже для той, в которой говорится: «Он поднялся, засмеялся, застегнул свои штаны». Джейк миллион раз видел, как при этих словах Фея самозабвенно гладит себя по ширинке. Слишком часто, чтобы можно было по-прежнему находить в этом что-то смешное.
— Пойду еще туда загляну, — сказал он и кивнул в сторону зала «Рокси».
Танцзалы размещались в бывших погребах, стены которых покрывал грубый слой штукатурки. В зале «Боуи» были развешаны всевозможные портреты Боуи, которые некрасиво топорщились на неровной, выкрашенной «политексом» поверхности.
В зале «Рокси» висели такие же изображения Брайена Ферри, а еще — огромная фотография Лу Рида, которую увеличили с задней обложки его альбома «Transformer». В отличие от зала «Боуи», в «Рокси» привязанность к названию ощущалась не так сильно. Джейк прошел под низкой аркой, и на мгновенье в голове у него смешались две разные песни. Боуи пел про «золотые годы», а этажом ниже в это время гудел какой-то более мрачный, перегруженный басами трек. Джейк на секунду задержался, пытаясь угадать, что там играет.
Спустившись, он услышал, как последние такты «Warm Leatherette» Грейс Джонс плавно переходят в «Homo Sapiens» Пита Шелли. На неровном круге танц-пола танцевал сам с собой Кевин Доннелли, он плавно двигался в такт музыке и ни разу не сбился с ритма. На нем была обтягивающая виниловая футболка и штаны в стиле группы «Клэш» — вещи, которые надоели Джонни и он решил их отдать.
Джейк сошел с ковра на паркетный пол и начал нащупывать ритм, понимая, что тот будет намного медленнее, чем он рассчитывал: амфетамин разрывал его тело с мощью шквальной волны. Кевин Доннелли оглянулся и улыбнулся Джейку. На веках у мальчика лежали голубые тени, скулы были покрыты блестками в стиле диско, а на одной из щек красовалась черная мушка. Все это вместе называлось белым диско-трэшем: мальчишеское воплощение Дебби Харри. Джейк моргнул и попытался сосредоточиться — надо было все-таки постараться поймать ритм.
Время медленно подползало к часу ночи, и только теперь они поставили «The Passenger». Джейк был оглушительно пьян и до предела разогнан «скоростью». Джонни соображал не лучше его, но готов был спорить с Джейком на любую тему, какую бы тот ни выбрал.
— Да нормальная песня! — говорил он. — Тебе же вроде нравится Игги Поп?
Из колонок гремели строчки припева, очень похожие на то, как распевают в пивнушке: «Ла-ла-ла — ла-ла — ла-ла!» — Джейк не сомневался, что такой припев — дело рук Боуи. Танцпол был забит до предела, народ суетливо размахивал руками и ногами, как будто бы это не дискотека, а канкан.
— Да ты вслушайся в текст! — кричал в ответ Джейк. — Он же выдран из какого-то романа. Явный Боуи, Игги там и близко нет!
Песня вся была про то, как нужно куда-то там смотреть и ничего не делать. Каждая строчка — об отчужденности и прочей дури, из которой состоит вся эта претенциозная писанина боуианства. Ничего общего с Игги, который поет всегда законченными простыми фразами о том, как он существует и что делает — даже если речь идет всего лишь о том, что ему все осточертело и он в отчаянии ищет только одного — ВЕСЕЛЬЯ.
— Да что ты мелешь? — возмущался Джонни.
Джейк шевелил губами, но из горла рвалось наружу так много слов и все они были до того исполнены злобой, что смысла было не разобрать. |