Таким образом, основные трофеи в эти дни 10-му гвардейскому стрелковому корпусу передали союзники. Вот почему генералу Маргелову не зачли его дерзкий рейд в штаб последней на территории Австрии группировки войск СС. Героя за пленных немцев и «расово приемлемых» из последней вражеской группировки не дали никому.

Маргелов в душе, быть может, и поморщился, но из этого состояния его вывел пожилой наводчик из батареи старшего лейтенанта Криницына. Старшине было уже под пятьдесят, а может, и побольше. Во всяком случае, генерал почувствовал, что этот жилистый дядька с седыми усами, пожалуй, постарше его.

— Ну что, отец, задумался? — сказал ему Маргелов, заметив, как необычно неторопливо для наводчика оглядывал старшина окрестность, опираясь на щит своего приземистого орудия.

— Да вот удивляюсь, товарищ генерал.

— И чему?

— А тому удивляюсь, что я свою пушку на лошадях до самой, считай, австрийской Вены довез, и теперь сижу по-среди этой херовой Австрии, живой, почти невредимый, и думаю, что пора бы и домой, к бабке своей.

— А что, сыны внуков нарожали?

— Дочери, — простодушно уточнил старшина и нахмурился. — Сыны мои, Никита да Иван, лежат в братских могилах. Оба-два на Днепре. И оба неженатые. Так что придется и за братьев тоже моим девкам внуков рожать. Народ русский восстанавливать. После такой-то погибели.

— Ничего, старшина, восстановят. Давай-ка закурим. — И достал коробку «Казбека».

Старшина с удовольствием угостился. И пошел душевный разговор. О том о сем и конечно же о доме. Выяснилось, что старшина смоленский, из-под Рославля. А Рославль от Костюковичей совсем неподалеку. Так что, считай, земляки.

— Скоро, Иван Никитич, — сказал генерал старшине, — домой поедешь. К семье своей. Приказ поступил: старшие возраста демобилизовывать домой.

— И правильно. Мы, старики, хоть и жилистый народ, а все же устали. Уходилися. К севу мы, конечно, домой не поспеем, но дел там много и без этого. Деревня в землянках живет. Отстраиваться надо.

— Трофей-то подсобрал? На подарки?

— Да какой особо трохвей… Инструмент кой-какой, плотницкий да столярный, а еще девкам своим по отрезу на платья. Обносились, без трусов ходят…

Маргелов достал из полевой сумки блокнот, черкнул в нем, подал старшине:

— На вот, Иван Никитич, зайди на вещевой склад, выбери там, что надобно. Отрезы на пальто или еще что. После лета ведь зима наступает.

— Да это известно. Но до зимы, я думаю, дом срублю. Брат младший живой, свояк, зятья. Навалимся всем колхозом, зимовать в тепле будем. А за зиму, я так мыслю, брату Степану хату срубим. Летом поставим. Так и отстроимся.

Глава двадцать четвертая

ДОМОЙ!

В те весенние яркие дни на всех фронтах звучала песня «Валенки». Валенки, валенки, не подшиты, стареньки… О чем она, эта песня, так пришедшаяся по душе победителям? Вроде и не о Победе, и не о том, как она добывалась. О незадачливом ухажере в стареньких валенках. Но вот поди ж ты, дошли, дотопали эти валенки и до Берлина, и до Вены, и до Праги. И теперь повернули обратно в родимую сторонку.

Между тем журнал боевых действий в штабе дивизии продолжали вести и пополнять новыми суточными записями. Правда, теперь они стали лаконичными и однообразными. Полки обустраивали летние лагеря, проводили занятия, готовились к маршу домой.