- Говорю вам, - крикнул он, - эти господа, которые проводят войну в колясках, трусят в бою куда хуже нашего брата. Я под Талаверой видел, как они показывали спины, бежали словно мулы, едва засвистела картечь...

- А нам хуже всех врагов - не картечь, - заметил другой. - Хуже всего - бесцельные марши туда-сюда, восьмичасовые броски, чтобы поймать и повесить одного крестьянина или попа... Мокрая земля, вши, половинные рационы - вреда от них больше, чем в боях от картечи.

- И эта солонина, не забывай! - добавил драгун Штюбер. - Она воняет до самого неба, даже воробьи замертво падают у наших кухонь!

- У Сульта нет жалости к солдатам, это точно! - мрачно подтвердил Тиле. - Он жаден и думает только о богатствах и почестях. Как же, маршал и герцог Далматинский! А сам неспособен быть даже капралом, я вам точно говорю!

И ни слова о Франсуазе-Марии. Я облегченно вздохнул. Одни обычные разговоры об этом обрыдлом испанском походе, в которых солдаты все время коротали часы перед сном, когда после маршей и боевых стычек располагались на ночлег. Я позволял им болтать о войне и политике сколько и как угодно, потому что службу они все равно исполняли добросовестно.

И тут снизу я услышал голос лейтенанта Гюнтера, быстро спустился и зажег свет.

Гюнтер стряхивал с плаща снег. Пришел и лейтенант Донон: из его кармана торчал томик Вергилия. Он был самый образованный из моих товарищей, хорошо знал латынь, древнюю историю и всюду возил с собой издания римских классиков.

Мы уселись к столу, выпили и начали ругать наших испанских домохозяев и скверные квартиры. Донон пожаловался, что у него нет ни печи, ни камина, а вместо стекла в окне - куски промасленной бумаги.

- Вот и попробуй тут почитать "Энеиду"! - вздохнул он.

- Стены все увешаны образами святых, а чистой постели не найдешь во всем городе! На кухне лежит на столе стопка молитвенников, а сала и колбас не увидишь! - ворчал Гюнтер.

- С моим хозяином невозможно вести разумный разговор, - рассказывал Донон. - Весь день он твердит молитвы Святой Деве, а когда я вечером вернулся домой, застал его на коленях перед каким-то святым, не то Домиником, не то Яковом.

- А говорят, что граждане Ла Бисбаля сочувствуют французам, - перебил я. - Давайте чокнемся! Пью за вас, братья!

- Ну, я тебе советую остерегаться, брат! В городе наверняка есть и переодетые попы и мятежники.

- Ну, пока - очень кроткие мятежники, они не стреляют, не убивают из-за угла, они довольствуются тем, что презирают нас! - возразил Гюнтер.

- Да вот и мой домохозяин, верно, тоже переодетый поп! - тихо засмеялся Донон. - Вряд ли ему подойдет какое-нибудь другое ремесло.

Он протянул мне пустой стакан, и я наполнил его вновь. Дверь отворилась, и в комнату вошел - в облаке снежных хлопьев - капитан Брокендорф,

Он успел где-то хватить добрую толику вина, поэтому его полное лицо с огромным багровым шрамом сияло, как начищенный медный котел. Шляпа сидела на нем набекрень, усы были подкрашены дочерна, две толстые пряди волос спадали с висков до плеч.

- Гей-да, Йохберг! Поймал ты его? - сразу крикнул он мне.

- Нет, нет еще! - я понял, что он имеет в виду маркиза де Болибара.

- Да, господин маркиз заставляет долго ждать! А погода-то неприветливая, он и башмаки может в снегу потерять... - Капитан склонился над столом и понюхал вино в тыквенной бутыли.

- Что там у вас во славу Вакха в его купели?

- Аликанте из погреба здешнего прелата.

- Аликанте? - удовлетворительно крякнул Брокендорф. - Отлично, эта штука стоит того, чтобы нам превратиться в скотов!

Когда Брокендорф превратил себя в скотину, дабы воздать честь доброму вину, он скинул мундир, жилет и рубаху, оставшись в штанах, сапогах и с массивной черной гривой на груди.