- Аликанте? - удовлетворительно крякнул Брокендорф. - Отлично, эта штука стоит того, чтобы нам превратиться в скотов!

Когда Брокендорф превратил себя в скотину, дабы воздать честь доброму вину, он скинул мундир, жилет и рубаху, оставшись в штанах, сапогах и с массивной черной гривой на груди. Две старухи, проходившие возле нашего окна, остановились, с удивлением глядя в комнату. Потом перекрестились, очевидно сомневаясь, что перед ними - человеческое существо, а не диковинный иноземный зверь.

Мы толковали о винах, и вскоре разговор свелся к одним репликам: "Твое здоровье, брат!" или "Благодарю, брат! Чокнемся! Proficiat!"

- Эх, хотел бы я быть в Германии сегодня ночью, чтобы была со мной Барбочка или Дорточка! - вдруг начал пьяным голосом Гюнтер, который целый день таскался за испанками на улицах. Но Брокендорф высмеял его и заявил, что этой ночью он бы хотел сделаться журавлем либо аистом, чтобы вино подольше проливалось в горло. Да, вино всем изрядно ударило в голову. Донон декламировал из Горация, и среди общего шума вошел Эглофштейн, адъютант полковника.

Я вскочил и отдал рапорт.

- Так ничего нового, Йохберг? - спросил он.

- Ничего, господин капитан.

- И никто не проходил через вахту у ворот?

- Только бенедиктинский приор из Барселоны, чтобы посетить свою сестру в Ла Бисбале. Алькальд поручился мне за него. Еще аптекарь вместе с женой и дочерью, проездом в Бильбао. Их бумаги подписали в штабе генерала д'Ильера, они - в полном порядке.

- И никого больше?

- Двое горожан, выезжавшие с утра из города поработать на своих виноградниках. Они предъявили паспорта и отметили свое возвращение...

- Хорошо. Благодарю.

- Эглофштейн! Пью за тебя! - возгласил Брокендорф, потрясая налитым стаканом. - Твое здоровье, старый журавль, садись с нами!

Эглофштейн поглядел на пьющих и засмеялся. Но Донон подошел к нему с двумя стаканами.

- Господин капитан, мы сегодня собрались ожидать маркиза де Болибара. Останетесь с нами, и мы поприветствуем господина маркиза, если он появится, от имени офицеров полка!

- К чертям всех графов и маркизов, и да здравствует равенство! зарычал Брокендорф. - Пусть палач заберет все эти надушенные сахарные куклы с их кошельками для волос и шляпами в перьях!

- Я должен проверить пикеты и команду, которая охраняет мельницу и пекарни. Но ладно уж, они подождут... - сказал Эглофштейн и присел к нашему столу.

- Эглофштейн! Давай-ка, присядь ко мне! - крикнул пьяный Брокендорф. Ты у нас загордился. Уже не помнишь, как мы с тобой выбирали зерна кукурузы из конского помета в Восточной Пруссии, чтобы не сдохнуть с голоду...

Вино настроило его на сентиментальный лад, и большой, тяжеловесный мужчина опустил голову на два кулака и начал всхлипывать:

- Ты уже не помнишь? А, всякую дружбу на свете жрут черви!

- Война-то не кончена, брат! - возразил Эглофштейн. - Мне сдается, мы еще не раз будем варить ботву в соленой воде себе на обед, как тогда в Кюстрине!

- Да и кончится война, - мрачно добавил Донон, - император тут же начнет новую!

- Вот это верно, брат! - вскричал Брокендорф, вдруг развеселившись. Деньги, брат, у меня кончились, а я должен заработать крест Почетного легиона!

Он начал считать сражения, в которых участвовал за год испанской компании: Сорсола, Альмарас, Талавера, Меса де Ибор и переправа на ручье Галичо, но сбился, хоть и загибал пальцы, и начал снова. А жара от угольев в тесной комнатке стала невыносимой. Донон приоткрыл окно, и холодный зимний воздух ворвался внутрь, охлаждая наши разгоряченные лбы.

- Снег лежит на крышах... - тихо сказал он. - Как у нас дома.

И при этих словах у всех стало больно и тепло на сердце, ибо прошлая зима, немецкая зима, вспомнилась нам. Мы подошли к окну и долго смотрели на шальную пляску снежных хлопьев на ночной улице.