- Вы ранены?

Салиньяк провел рукой по своей повязке.

- Ничего особенного. Так, вскользь пулей по лбу. Но сегодня с утра я уже не встретил на дороге ни души, исключая вот этого парня, что принес мой багаж. Ну, готово, наконец? - обратился он к погонщику. - Ты останешься здесь, пока я не вернусь, при моем мешке.

- Но, ваша милость... - попытался возразить испанец.

- Я сказал - останешься, пока я не отошлю тебя домой! - прикрикнул ротмистр. - Свой огород ты и завтра можешь перекопать.

- Садитесь и выпейте с нами, ваше сиятельство! Вино еще, должно быть, осталось! - предложил вдруг Брокендорф. Он, видимо, все еще путал Салиньяка с маркизом и опять назвал его по титулу. Но, получив хороший удар по руке и видя, как другие мирно беседуют с незнакомцем, он уже утратил свою агрессивность.

- Нет, вино кончилось, - вставил Донон.

- Положим, у меня в мешке есть три бутылки портвейна, - отозвался Салиньяк. - Я привык употреблять его горячим, с апельсином и чаем, это мое противоядие от лихорадки.

Ротмистр выставил бутылки на стол, и вскоре мы опять сидели за полными стаканами.

- Этого вашего маркиза свела со мной его несчастливая звезда, грозился Салиньяк, уже отворяя дверь.-Часа не пройдет, как я притащу его сюда на стаканчик портвейна, или не будь я...

Снежный вихрь, ворвавшийся со свистом в комнату, унес его последние слова, и я так и не узнал, что посулил де Салиньяк маркизу в случае, если тот сам не даст себя схватить.

Глава VI. ЯВИЛСЯ БОГ

И мы вытащили карты и сели за них - Эглофштейн, Донон и я - сразу, как только ушел Салиньяк, Мне везло в тот вечер больше обычного, я выигрывал, а Эглофштейн выкладывал монеты. Я припоминаю, что он не раз сыграл martignale и держал каре, но всякий раз проигрывал. Донон в очередной раз сдал карты, как вдруг мы услыхали шум и перебранку. Гюнтер опять заводил ссору с капитаном Брокендорфом.

Брокендорф сидел, откинувшись на спинку стула, перед налитым стаканом портвейна и громко требовал еще бутылку - получше, словно он был в гостинице. Гюнтер встал перед ним и со злостью уставился на пьяного.

- Жрет, как мавр, и пьет, как корова! И еще хочет считаться офицером! - шипел он вполголоса, задыхаясь от злобы.

- Vivatamicitia, брат! - сонно бормотал капитан, подняв свой стакан; ему хотелось мирно допить и еще добавить винца.

- Лакает, как корова, белье носит - грязней, чем у носильщика, и это офицер! - высказался Гюнтер уже громче. - У какого трубочиста, жида или шута купил ты такую рубашку?

- Замолчи или говори по-французски! - предупредил Эглофштейн, потому что двое драгун вошли в комнату, чтобы подтереть пол.

- Может, мне еще и волосы надо мыть лавандовым мылом, мусье фанфарон? - засмеялся Брокендорф. - Может, мне по балам да ассамблеям таскаться, как ты, и лизать там лапки бабенкам?

- Ну, а ты-то, - напустился на него Донон, - ты лучше просидишь все вечера в деревенском кабаке, проболтаешь с крестьянами, чтобы они тебя пивом угощали!

- И этот хочет считаться офицером! - кричал опять Гюнтер.

- Замолчите! - Эглофштейн испуганно оглядывался на рядовых, которые прибирали комнату, - Вы хотите, чтобы ваша дурацкая перебранка была у всех на слуху и дошла до полковника?

- Так они не понимают по-французски, - возразил Гюнтер, переходя на этот язык, и опять обратился в Брокендорфу: - Разве не ты в Дармштадте у "Пейсатого еврея" дрался вожжами и палкой на манер уличных сорванцов? Это срам для полка!

- Но ты застал меня в объятиях твоей любимой, паренек, верь мне или не верь, да только войти не смел! - отрезал Брокендорф, очень довольный собой. - Можешь раскрывать пасть как угодно, но это я лежал тогда в постели Франсуазы-Марии, а ты стоял внизу под снегом и попусту бросал камушки в ее окно!

- У гостиничных шлюх ты лежал, со сбродом в бардаках, а не у нее! злобно зарычал Гюнтер.